Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Categories:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Простаки за границей, I часть)

Простаки за границей

Главной амбицией и испытанием Гавела было то, что он не просто хотел перейти от крыла одной сверхдержавы к другой, а заново построить связи страны со всем миром. Несмотря на все предположения, в 1989 году у Чехословакии не было нормальных отношений ни с одной страной мира. Отношения с СССР и странами-сателлитами были построены на подчинении и подавлении. Тысячелетние отношения с Западной Европой – основным источником истории, культуры и богатства Чехословакии, - были разорваны с помощью Железного занавеса. Отношения с Германией и Австрией были испорчены прошлыми ошибками, Холодной войной и строились на началах подозрений и недоверия. Коммунистическая Чехословакия могла похвастаться дружбой с развивающимися странами Азии и Африки, но, действуя в качестве буфера СССР, наша страна использовалась в качестве экспортного зоны для продажи советского оружия, а все деньги оседали в СССР. После Шестидневной войны, Чехословакия разорвала дипломатические отношения с Израилем – новой страной тысяч чехословацких евреев, которые чудом пережили Холокост. Чехословакия была формально католической страной, но не особо ретивой в вопросах веры, и наше руководство вело многолетнюю тихую войну против Ватикана, пытаясь коррумпировать чехословацкий духовный сан.

Восстановление отношений с миром было сизифовым трудом, но Гавел работал не покладая рук. Посетив обе Германии 2 января 1990 года, Гавел также успел выступить в том месяце в польском Сейме и посетить Венгрию. Пока большинство людей, расположенных к западу и востоку от разорванного Железного занавеса, размышляли настолько ли они любят Германию, чтобы дать ей объединиться, Гавел уже нашел для себя ответ. Он сказал слова, которые были важны для чехов и поляков: «Это две стороны одной монеты. Трудно представить неразделенную Европу с разделенной Германией и также трудно представить единую Германию в разделенной Европе». В той же речи, Гавел пригласил своих венгерских и польских коллег в Братиславу на переговоры по поводу регионального сотрудничества. Встреча, произошедшая в апреле 1990 года, дало толчок Вышеградскому соглашению о региональном сотрудничестве, которое было формально подписано через девять месяцев. Вышеградская группа пережила раздел Чехословакии и вход Чехии, Венгрии, Польши и Словакии в ЕС.

Концепция регионального сотрудничества имела безоговорочную поддержку с самого начала, но у нее было множество проблем. Прежде всего, была затруднительна синхронизация и лидеры государств были диаметрально противоположными людьми. Когда Гавел впервые официально посетил Польшу в январе 1990 года, его друг и коллега Лех Валенса пока был революционным лидером, а президентом по-прежнему оставался Войцех Ярузельский – генерал, объявивший военное положение в 1981 году. В данном случае, Валенса не смог подчиниться протоколу, ставившего его ниже друга и тюремщика, и отказался уехать из Гданьска в Варшаву. Поэтому ранней весной 1990 года была организована параллельная встреча в Крконоше, где раньше были тайные встречи между Солидарностью и Хартией 77. Но встреча прошла не очень хорошо, потому что Валенса все еще ждал президентства и холодно отреагировал на интеллектуальные ремарки Гавела. В конце концов Валенса тоже стал президентом и совершил официальный визит в Прагу в сентябре 1991 года. В этот раз команда Гавела подготовилась к встрече. Они подготовили психологический профиль Валенсы и предложили список тем для разговора, связанных с актуальными политическими проблемами и путями их решения и не затрагивать абстрактные концепции. Несмотря на это, встреча опять прошла не очень хорошо. Несомненно, наши польские коллеги тоже поработали и Валенса хотел говорить только о философии и метафизических горизонтах. Валенса и Гавел уважали друг друга, но всегда оставались очень разными людьми.

15 марта – в годовщину оккупации Праги Вермахтом и инспекции Гитлером роты почетного караула Пражского Града, - Президент ФРГ прибыл в Прагу по приглашению Гавела «не на танке, а пешком». Гавел похвалил Президента ФРГ за «то, что он сказал от имени своего народа правду о страдании народов мира от рук немцев». В этой же речи он добавил: «Но сказали ли мы все нужные слова? Я не уверен». Гавел снова осудил принцип коллективной ответственности, послуживший причиной для изгнания трех миллионов судетских немцев из Чехословакии после окончания Второй мировой войны. Он не только хотел выразить сожаление, но и затронул тематику морального заражения: «И как часто бывает в истории, мы причинили вред не только им, но и больше себе: мы расквитались с тоталитаризмом, позволив себе совершить зло и вскоре сильно поплатились за это, когда мы не смогли сопротивляться новой форма тоталитаризма, привезенной из другой страны».

Визит в Великобританию был также наведением мостов. Чехословакия и Британия были не только разделены Железным занавесом, но также значительное число чехов помнило о роли Чемберлена в навязывании Мюнхенского соглашения, положившего начала 50 годам несчастья. Но только Маргарет Тэтчер защищала чешскую демократическую оппозицию и она не боялась русских. Позже к ней присоединились британские ученые, творцы и гражданское общество в целом. Нельзя не упомянуть огромную роль философов Роджера Скрантона, Барбары Дэй и Юлиуса Томина в организации подпольного университета в Праге и Брно, безоговорочную поддержку британского драматурга чешского происхождения Тома Стоппарда в его пьесах и гражданской позиции, симпатию Гарольда Пинтера и других театралов, регулярные протесты перед зданием посольства Чехословакии в Лондоне против арестов Гавела и иных узников совести, а также информативные трансляции BBC World Service.

Не совсем верно делать вывода об отдельных странах и их жителях только на основе их отелей, конференц-залов и чиновников. Все же разница огромная. Например, мы узнали, что официальная охрана везде действовала по-своему. Например, американцы уделяли большое внимание фактору пресечения. На лицах большинства сотрудников американской Секретной Службы читались следующие слова: «Даже не думай об этом». Французы могли легко перекрыть крупную транспортную развязку на двадцать минут, что глава государства мог безопасно проехать. Итальянцы везде примешивали оперные мотивы – они отправляли открытые «Альфа-Ромео», из которых видны были карабиньеры со взведенными автоматами. С другой стороны, британцы были скромнее, они просто предоставляли мотоэскорт и перекрывали только перекрестки. Когда Гавел вышел из машины, чтобы прогуляться по Реджент-стрит, полицейские смешались с толпой, чтобы Гавел мог хотя бы пару минут погулять по Лондону.

В Париже Гавелу был оказан королевский прием. В течение двух десятилетий «нормализации», именно французские интеллектуалы оказывали наибольшую публичную поддержку Гавелу и чехословацкой оппозиции в целом. Гавел воспользовался возможностью и поблагодарил Франсуа Миттерана за то, что он пригласил их на завтрак в посольство во время его визита в Чехословакию в 1988 году. В отличие от Тэтчер, Гавел и Миттеран разделяли мнение о необходимости объединения Германии и Европы в целом. Но подход Миттерана к объединению Европы, как к постепенному и поступательному процессу отличался от более открытой и инклюзивной концепции Европы у Гавела. Пижонистые помощники Миттерана также показали снобизм в отношении своих немытых гостей. Во время вечернего приема в Елисейском дворце, один из высших французских чиновников спросил гостей о том, видели ли они такое красивое место? Гости промолчали из-за воспитанности и плохого знания французского. Но все же Карел Шварценберг отдулся за нас, когда он показал на одну из картин. «Это было место, где один из моих предков допился до смерти» - Князь произнес эти слова со своим австрийским акцентов. Один из прославленных потомков Карела Шварценберга был австрийским послом в Париже.

Во время визита в Лондон также нужно было решить пару неотложных дел. Президент и большинство его помощников были не готовы ко встрече, в особенности в части гардероба. Самые удачливые одели свои свадебные костюмы, а у Гавела был костюм, оставшийся с инаугурации. Но это явно не подходило для приема у Королевы. К счастью, у нас был эксперт в лице Карела Шварценберга, который скоро станет главой администрации. Шварценберг не нуждался в новом костюме, но он знал где его купить. Пока Президент был на экскурсии в Вестминстерском дворце, кто-то из нас поехал с Князем в Harrods, где он за свой счет купил нам хорошую одежду для встречи с Королевой.

Во время приема у Тэтчер, из головы Гавела не выходили мысли о визите к Королеве, но по прозаичной причине. Во время приема было четыре или пять блюд с тостами, а Гавелу сильно хотелось курить. Его настроение испортилось, когда ему сказали, что закурить можно будет только после тоста за Королеву. Но все Гавелу повезло – современным политикам пришлось бы ждать еще дольше.

Перед приемом были только деловые разговоры. Маргарет Тэтчер быстро высказала свое мнение о Горбачеве (позитивное), об объединении Германии (сомнения) и Европы (скептическое), о демократии (безропотное), свободе (энтузиазм) и свободном рынке (страстное). Она не тратила время на пустые разговоры и не была особенно заинтересована в театре или философии. В качестве хозяйки она была достаточно вежливой, но когда пришла ее очередь через несколько месяцев посетить Прагу, Тэтчер сразу прочитала Гавелу лекцию о всех его верных достижениях и некоторых ошибках. Вокруг Тэтчер была некая инопланетная аура, но Гавелу нравилась Тэтчер, несмотря на то, что у него была диаметрально противоположная политическая философия, жизненные приоритеты и образ в целом. Один из гостей на том приеме сказал, что «он никогда не видел, чтобы такие разные люди сидели вместе». Очень мало политиков могут быть разделены такой простой фразой.

В апреле 1990 года Гавел посетил Израиль, приняв перед этим в Праге Шимона Переса и восстановив дипломатические отношения во время официального пражского визита Министра иностранных дел Моше Аренса. Также Гавел принял Ясира Арафата. Он даже заигрывал с идеей использовать свой моральный авторитет для роли медиатора в ближневосточном конфликте, но у нас не было достаточно фактов. Также Арафат и Ицхак Шамир не высказали особого восхищения этой идеей. Ориент Хаус в Иерусалиме – неформальная штаб-квартира ООП в святом городе, - послужил местом для дружелюбной и малорезультативной встречи между Гавелом, Ханан Ашрави и иными видными деятелями ООП. В Израиле мы впервые столкнулись с вялотекущей войной, а наши лимузины прикрывали израильские снайперы. Также сбивала с толку очень сложная планировка Иерусалима. Официальный прием также не прибавил нам радости. Этот прием проходил в странной атмосфере увлеченности и напряженности, не связанной с Гавелом. Люди шептались на иврите, обменивались записками и бегали между столами во время подачи блюд. Только на следующее утро Гавел понял, что он стал свидетелем провальной попытки Переса обрушить правительство Шамира, которая позже получила название «вонючего маневра».

Масла в огонь было подлито инцидентом в отеле «Царь Давид», где Гавел ночевал. Утром персональный секретарь Гавела Мирослав Квасняк – любитель дурацких розыгрышей, - одел ранее купленную галабею, а также повязал полотенце на голове на манер «арафатки» и выкрикивая моджахедские песнопения зашел в номер Гавела. Первоначально Гавел испугался, но узнав шутника, разозлился и вышвырнул его за дверь, которая вела в коридор. Увидев «моджахеда», израильским телохранителям понадобилась доля секунды, чтобы достать оружие. Жизнь Квасняка была спасена благодаря его глупой улыбкой.

Чтобы избежать иных накладок, Гавел решил посвятить свою речь в Еврейский университете в Иерусалиме, где ему присваивали очередную почетную степень, памяти самого знаменитого пражского еврея – Франца Кафки. Эту речь нужно точно и подробно процитировать по нескольким причинам. Во-первых, она была самой сильной, хоть и преувеличенной попыткой, Гавела провести самоанализ. Во-вторых, эта речь очень откровенная, в сравнении с выверенными речами современных политиков:

«Это не первая почетная степень, которую я получил, но я принимаю ее, как и все иные, с одним чувством – чувством глубокого стыда. Потому что из-за моего, так сказать, фрагментарного образования, я чувствую свою неполноценность… Я легко могу представить, как выглядящий идентично мне господин выйдет в любой момент на сцену, вырвет диплом из моих рук, возьмет меня за воротник и вышвырнет из зала… Я уверен, что вы понимаете, к чему я клоню. Я хочу использовать предоставленную мне возможность, чтобы признаться в моем долгом и близком знакомстве с одним из великих сынов еврейской нации – пражским писателем Францем Кафкой».

По словам Гавела, в творчестве Кафки он нашел прямое отражение многих элементов своей жизни:

«Сильное, банальное и в этой связи расплывчатое ощущение вины, как будто мое существование уже было грехом. Затем следует сильное чувство общего отчуждения, с моей стороны и со стороны всего связанного со мной… ощущение невыносимого гнета, постоянная нужда объяснять себя кому-то, защищать себя… Я себя чувствовал так, как будто постоянно отстаю за могущественными и самоуверенными людьми, за которыми мне никогда не поспеть и которых не смогу сымитировать. Я находил себя особенно достойным ненависти и заслуживающим только насмешки…

Скрытый мотив, заставляющий меня постоянно пытаться что-то сделать, был именно этим моим чувством отчуждения, принадлежности ни к одной группе, ощущение брошенности, как будто, я вообще не существую… Я даже осмелюсь сказать, что все мои достойные поступки сопровождались мучительными попытками скрыть свое почти метафизическое чувство вины. Кажется, что настоящей причиной для того, что я пишу новое, организую что-то является то, что я пытаюсь отбросить свое постоянное сомнение в моем права на существование.

Я из тех людей, которые не были бы особенно удивлены, если, в середине моего президентского срока, меня бы вызвали на суд тайного трибунала или отправлен прямо на рудники… Я бы также не удивился, если бы я внезапно услышал свисток и проснулся в своей тюремной камере и затем, смеясь, рассказал бы сокамерникам обо всех своих приключениях за последние шесть месяцев. Чем ниже я нахожусь, тем более я чувствую себя в своей тарелке; чем выше я поднимаюсь, тем выше мое подозрение в том, что произошла какая-то ошибка».

Эти слова не только поразительны тем, что описывают дискомфорт политиков, но и то, что подтверждают давно витающие слухи о том, что деятельность политиков, а именно их жажда власти и почета, продиктована их хорошо скрытой внутренней неуверенности в себе. Признание этого в себе, как это сделал Гавел, не будет непременным противоядием против неудержимого и беспринципного политиканства, но это станет первым шагом в его обуздании.

Гавел сам говорил, что эта речь может быть просто позерством с его стороны, но ее язык был слишком правдив, эмоционален и почти на грани отчаяния. Более того она была посвящена не только Кафке, но и евреям в целом. Месяцем ранее, на приеме в Букингемском дворце, Королева спросила Гавела о его ощущениях после резкого перехода из заключенного в президента и он ответил: «Мэм, я не удивлюсь, если дверь откроется и меня выведут из зала».

Как часто случалось, сложнее всего было наладить отношения с соседями. Чехов и австрийцев объединяет почти тысячелетняя история в качестве частей Священной Римской Империи и империи Габсбургов, управляемой в основном из Вены, хотя иногда и из Праги. Многие австрийцы, в особенности венцы, имеют чешские корни, включая имена и семейные древа. С другой стороны, ряд немецкоговорящих граждан на юге Богемии и Моравии стали, в немного принудительной форме, гражданами Чехословакии после конца Первой мировой войны и потом были принудительно выселены после конца Второй мировой войны. Многие знаменитые уроженцы чешских земель, например, Зигмунд Фрейд или Густав Малер, больше запомнились как австрийцы. А многие ведущие чешские аристократические династии имели связи с австрийскими аристократами.

Все это не делало более легкими отношения между странами. Одним из основных мифов молодой Чехословакии, воплощавшей мечты националистов, была история угнетений со стороны австрийцев, где вымысел смешивался с реальностью. В свою очередь, нежелание австрийцев признать свою настоящую роль во Второй мировой войне, явно не прибавляли дружеских чувств. Также не нужно забывать про Холодную войну и антиядерную позицию Австрии, протестовавших против строительства атомной станции в приграничной зоне Южной Моравии. Еще в ранние дни президентства, Гавел получил приглашение выступить в присутствии президентов Австрии и ФРГ на семидесятом зальцбургском музыкальном фестивале Festpiele – главном событии культурного года. Для чешского президента было уместно выступить в родном городе Моцарта, который считал Прагу своей духовной столицей («Моя Прага понимает меня»). Единственной проблемой было то, что Президентом Австрии был Курт Вальдхайм, которого бойкотировали многие государства из-за всплывших фактах его службы в войсках СС, совершивших ряд актов геноцида на Балканах. Если Гавел отправится в Зальцбург, то ему придется встретиться с Вальдхаймом, а это бы выглядело моральным компромиссом для Гавела и очищающим эликсиром для Вальдхайма. В дальнейшем Гавел еще неоднократно столкнется с дилеммой конфронтации моральной и реальной политики.

Советники сказали Гавелу следующее: «Вы никаким образом не можете отправиться в Зальцбург. Никто не разговаривает с Вальдхаймом. Он персона нон грата на территории США. Пока вы жмете его руку, могут всплыть еще более компрометирующие подробности. Он солгал о своей военной службе, о своих связах, а вы – президент правды».

Гавел не был убежден этими словами. Как и многие другие, он полагал, что новости о Вальдхайме не были шоком для тех, кто использовал его в качестве дипломата и Генерального секретаря ООН, поэтому Гавел считал это осуждение, как минимум, лицемерием: «Слушайте, что может случиться со мной? Я пожал руку Ясиру Арафату. Я поеду в Зальцбург, но не буду отмалчиваться».

Эти слова были еще большим мотивом для отмены поездки. Мысли о потасовке двух президентов на фестивале были еще ужаснее. Но Гавел все же отправился в Зальцбург и произнес свою речь об истории, не произнеся ни разу имя Курта Вальдхайма. После слов о страхе, которое несет в себе неопределенное будущее для жителей многих освобожденных страх после ясного, но ужасного прошлого, Гавел сменил тему: «Для меня, страх истории заключается не только в страхе будущего, но и в страхе прошлого. Я даже скажу, что эти два вида страха взаимосвязаны: человек, боящийся грядущего также не хочет посмотреть в лицо прошлого. А лицо, боящееся заглянуть в свое прошлое, должен бояться грядущего.

Слишком часто страх одной лжи дает повод для другой лжи в этой части мира из-за глупого убеждения, что защитив себя от первой лжи мы защитим себя от лжи в целом. Но ложь никогда не защитит нас от лжи.

Идея того, что человек может [безболезненно пройти через роток истории и] переписать свою автобиографию является одной из традиционных дымок Центральной Европы. Попытка сделать это означает нанести вред себе и соотечественникам».

Ваш покорный слуга не знает, как Вальдхайм отреагировал на эту речь, но они все пожали друг другу руки.
Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Posts from This Journal “Вацлав Гавел” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments