Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Categories:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Дорогая Ольга, II часть)

В целом эти планы не реализовались и это была вина не только Гавела. Его досрочно выпустили из тюрьмы по состоянию здоровья, потому что власти испугались, что он умрет в месте лишения свободы. Его проблемы с дыханием из-за пневмонии только усилились в результате тюремного заключения (его геморрой, о котором он неоднократно упоминал в своих письмах, продолжал его беспокоить, несмотря на операцию в тюремной больницу, проведенной в сентябре 1980 года). Он не написал пьесу, но он думал о несколько вариациях на тему Фауста, что позже стало основой для «Искушения». Английский Вацлава Гавела также не показал заметного улучшения. Изучение немецкого также не было очень хорошей идеей и Гавел к ней не вернулся. Насчет Библии, Гавел во время предварительного следствия прочитал несколько книг из Пятикнижия, но когда его этапировали в тюрьму, судя по всему, Библия была конфискована и его теологические познания остались поверхностными. Наверное, больше всего, исходя из текста писем, Гавел преуспел в «преображении своего психологического облика». В то время, как ранее он посвящал свою писательскую и гражданскую деятельность тематике идентичности и моральной ответственности, ставя вопрос о конечном значении жизни, о «ее финальной точке» и «тайне существования», то теперь он задавал эти вопросы самому себе. Не случайно, что откровения такого рода приходят к людям в ситуации жесткой монотонности и сенсорного голодания, которым люди подвергаются в пустынях, горах… или тюрьмах. Возможно только в подобных местах, где нас не обеспокоит множество вещей, людей и явлений, составляющих повседневную жизнь, у нас есть возможность узреть «метафизический горизонт». Также очевидно, что подобная психологическая трансформация, которая может длиться не долго, не всегда остается на всю жизнь. Как и любое человеческое преображение, хотя мы можем восхищаться методичностью и дисциплинированностью Гавела, преображение Гавела также затухает, когда исчезают соответствующие условия.

Несмотря на это, тюремный опыт пригодился Гавелу в части приобретения навыка сосредоточенного достижения целей, включая его руководство Бархатной революцией. Тюрьме не превратила Гавела в аскета, ибо он продолжил наслаждаться жизнью и сохранил привязанность к некоторым излишествам, но он сохранил на всю жизнь четкие жизненные координаты, что можно было назвать неким мессианством. Люди, знавшие Гавела только по пасквилям в коммунистических газетах или, в лучшем случае, по его пьесам, обоснованно не понимают, что же дало ему мысль, что он способен возглавить революцию или стать президентом. Те же, кто хорошо знал Гавела, не понимали, почему кто-то задавал указанные вопросы.

Тюремный психолог, лейтенант Капкова, описала его как «очень развитого экстраверта, самодостаточного, с богатым внутренним миром, амбициозно, возможно неуверенным в себе… беспокойного… нуждающегося в мнении окружающих… слегка эмоционально отстраненного, но зависящего от других…» В целом, это довольно точное описание. В целом, Гавел хорошо поладил с другими заключенными, большинство из которых были обыкновенные уголовники. Как и все новые заключенные, Гавела подвергли ряду тестирований, унижений и ритуалов дедовщины. Сохранилась информация о том, что он с достоинством перенес все трудности и заработал уважение за вежливость, а также за его писательские и юридические навыки, которые были всегда востребованы. Факт того, что он был «политическим» заключенным вознес его на довольно высокую ступень тюремной иерархии, в которой на самом верху стояли искусные медвежатники и грабители банков, а педофилы были в самом низу. У большинства заключенных не было причин любить социалистический режим. Гавел вспоминал, как сокамерники говорили ему и другим «политикам», как они в один день станут президентами, министрами и кардиналами. «И правда, среди заключенных был будущий Министр иностранных дел, сенатор, Примас Чешской Католической церкви и Президент».

Письма и протоколы также содержат информацию об обращении с Гавелом со стороны властей. Начальник тюрьмы в Германице, подполковник-садист Косулиц самостоятельно запросил суд, может ли он продлить срок заключения Гавела на четырнадцать месяцев – условный срок, полученный им в 1979 году; он, наверное, расстроился, когда суд не удовлетворил его прошение. Телеграмма, разрешающая Ольге визит в тюрьму, расположенную более в чем 200 километрах от Праги, назначенный на 9:00 24 февраля 1980 года, была доставлено ей ровно 24 февраля 1980 года. В нескольких письмах, Гавел оправдывал свои периодические длительные перерывы между письмами небольшими «затруднениями», что было намеком на время, проведенное в штрафном изоляторе. В более чем двенадцати документированных случаях, Гавел был наказан за курение в неразрешённом месте и за невыполнение трудовых норм. Среди наказания было снижением нормы денежного довольствия, лишения права смотреть телевизор и слушать радио в течение месяца, и, самое страшное, лишение права получать посылки. Последнее наказание было получено за лежание в течение дня и за «предоставление самоучителя немецкого языка заключенному, которому было запрещено изучать языки». Первоначально Гавела прикрепили к «группе изучения географии», но потом его перевели, видно из-за страха участия политического заключенного в такой науке. С самого начала Гавелу запретили участвовать в тюремном самоуправлении. Также, как минимум, один раз Гавел был наказан за содержимое своего письма, что еще демонстрирует строгость наложенных на него ограничений.

В середине 1981 года, когда Гавел отсидел половину сроку, у него случился небольшой кризис, закончившийся пятнадцатью сутками штрафного изолятора за «нарушение приказа», что повлекло болезнь и перевод в пражскую тюремную больницу. Возможно Косулиц решил избавиться от Гавела или высшее начальство испугалось, что «уход» Косулица доведет Гавела до могилы, но все же Гавела перевели из больницы в тюрьму на окраине Плзени. Хоть даже Гавел помнил эту тюрьму как темное и страшное место, когда он навещал своего дядю Милоша, но теперь он был рад переводу. Какое-то время, Гавел был отправлен на работу в прачечную, что было привилегированной работой для заключенного и, самое важное, он получил больше времени для написания писем. «В Бори… я прятал заготовки своих писем в простынях, испачканных в пятнах, которые могли бы стать миллионами детей» - позже он найдет такие слова. И в Бори, и в Германице Гавел считался обычным и беспроблемным заключенным. Когда половина срока прошла, начальство не рекомендовало условно-досрочное освобождение для Вацлава Гавела.

В целом, Гавел не тратил много времени или энергии на своих тюремщиков или сокамерников, но тратил его на попытку сохранить себя физически и умственно, а также достичь желаемого психологического преобразования. Не бывший фанатом физических упражнений, в тюрьме, наверное, в первый или последний раз, Гавел поддерживал какое-то подобие спортивного режима. Он занимался йогой и горделиво сообщал, что добился успеха в ширшасане, но не стремился поддерживать этот успех после выхода из тюрьмы.

Периодическая посылка из дома была единственная возможность разбавить монотонный тюремный рацион и он особенно дотошно писал, что ему нужно. Табачные изделия, такие как сигареты, маленькие сигары или сигаретный табак, были всегда во главе списка. Также он всегда хотел растворимый апельсиновый сок и фрукты, чтобы получить необходимые витамины. Ранее Гавел, как и почти все интеллектуалы, любил кофе, но в тюрьме он перешел на чай, отдавая особое предпочтение эрл грею («обеденный напиток маленьких пожилых английских леди»). Читателю, не жившему в Чехию или молодому чеху, не понять, что все эти продукты были недоступны не только в тюремных, но и в обычных продуктовых магазинах. Именно здесь валютные гонорары Гавела, переведенные в «чеки», могли использоваться в валютных магазинах. А части этих передач могли использоваться для налаживания отношений с другими заключенными.

Тюремная пища не отличалась изысканностью и разнообразием, но ее было много, потому что Гавел жаловался на прибавление в весе, несмотря на тяжелый ручной труд. Тем не менее, несколько случаев инфекции дыхательных путей, повлекших тяжелую пневмонию, заставили его изменить рацион. До ареста, Гавел считал себя гурманом, любившим готовить шикарные обеды и ходить в несколько шикарных ресторанов, недалеко от Национального театра. Но после освобождения, Гавел перешел на диетическое питание. Он не мог есть большие порции и он потерял желание есть острое. Чтобы избавиться от воспоминаний от тяжелых тюремных супов с множеством неизвестных ингредиентов, обед Гавела начал состоять из бульона и бокала белого вина, что иногда раздражало его гостей, вынужденных есть такой же скудный обед. Гавел часто не доедал заказанные блюда и начал оказывать предпочтение жидкому питанию, включая алкоголь. Ему не удалось поправиться и в последние два года своей жизни он фактически гас на глазах его друзей. Только утром, читая газету, попивая кофе и затягиваясь сигаретой, Гавел наслаждался едой. Любой кто говорит, что Гавел без проблем отсидел свой срок, неправ.

Среди всех немногочисленных форм тюремного досуга, Гавел любил смотреть телевизор, что давало ему возможность комментировать качество передач, состоявших в основном из мыльных опер про маленькие проблемы в идеальной жизни социалистического рабочего. Также Гавел увлекся шахматами, и даже возглавил шахматный клуб, но оставался посредственным игроком. Гавел не обладал нужным характером для игры, играя по плану, но не учитывая ходы своего оппонента. Позже это качество сослужит ему плохую службу в политике. Но на самом деле шахматный клуб был прикрытием для подпольной мессы, осуществленной заключенным – доминиканцем Ярославом Домиником Дукой, сейчас ставший кардиналом и Приматом Чешской Католической церкви. Участие в мессе могло повлечь несколько недель в штрафном изоляторе для участников и несколько дополнительных лет заключения для организатора. Участие в мессе стало самой активной религиозной деятельностью в жизни Гавела. Он позже вспоминал, что получал умиротворение и душевную силу от службы и соблюдение таких ритуалов, как пост в Страстную пятницу. Тем не менее, Гавел не стал полноценным католиком. В одном из последних писем, датированным 18 декабря 1982 года, Гавел признал свое более глубокое понимание христианства, благодаря общению, через брата Ивана, с религиозным философом Зденеком Нойбауэром и участием в подпольной религиозной активности. «Тем не менее, я не верующий католик и скорее всего никогда не стану им» - такие слова он адресовал Ольге. Еще один аспект для понимания личности Гавела лежит в том моменте, когда он проводит черту между искренней духовностью и организованной религией. В данном случае его подход такой же, как и к политике – Гавел будет участвовать, он будет использовать политический или религиозный язык, но не он не будет следовать догме. Концепция Гавела о жизни в правде несовместима с концепцией откровения, потому что первая концепция является константой, а вторая концепция является постоянно меняющейся переменной.

Потихоньку тюремная жизнь начала оказывать негативное влияние на физическое состояние Гавела, включая инфекции дыхательных путей и геморрой. С другой стороны, духовная сила Гавела постоянно возрастала. В конце 1980 года, когда он снова заболел и «набирал жир» в госпитале, и он снова столкнулся с вечной дилеммой. С одной стороны, он хотел писать о вещах, отличных от его проблем, но с другой стороны, его тюремный «учитель» постоянно напоминал ему о правилах и конфисковал его письма в тех случаях, когда он нарушал правила. Возможно тогда, когда он боролся с цензором, Гавел приобрел неприязнь к редакторам и иным лицам, пытавшимся изменить его тексты. В течение определенного времени Гавел терпеливо «учил учителя», связывая общие темы с описанием себя, испытывая границы. В начале 1981 года, он решил написать со стороны «о себе… каким я кажусь себе в это период времени, пока я в тюрьме». Фактически, видимо отбросив философию в пользу психологии, он тайно использовал концепцию экзистенциализма, имевшую много психологических черт, и феноменологию – антитезу психологии. И это сработало. Может быть цензору надоело читать о внутреннем мире заключенного, может быть ему надоело читать и сверять такие сложные письма. Также свою роль сыграл перевод в Бори. В любом случае, Гавел все меньше и меньше писал о конфискованных письмах, и в последующие два года он напишет свои лучшие письма, которые сделают «Письма к Ольге» такими интересными.

Самоанализ, начатый в 1981 года, привел к серии эссе в 1982 году, нацеленных на будущую публикацию. Это отражает не только взросление Гавела как мыслителя, но и его невероятный успех в написании философских текстов, проходящих через тюремную цензуру.

Заслуга в этом, что не совсем очевидно из ранних изданий «Писем к Ольге» лежит на плечах брата Ивана. Даже Вацлав, воспринимавший помощь семьи как данность, написал: «Большее спасибо Ивану… за сознательную работу в качестве главы семьи и внимательный надзор за моими делами.» Много строк написано про верность Ольги, но верность Ивана была не меньше. Поведение Ивана достойно даже большего восхищения, потому что он пожертвовал карьерой ради брата, был вынужден проходить через обыски и аресты, увольнения, что не сопровождалось славой брата. Иван помогал выстраивать защиту, сохранял документы и, при первой возможности, навещал брата. Вместе с Ольгой, он взял на себя обязанность по подготовке, редактуре и распространению копий произведений Гавела. Это привлекло внимание органов государственной безопасности. После перехвата в конце апреля 1981 года полицией французского фургона, заполненного запрещенной литературой и журналами, повлекшей длительные тюремные сроки для ряда диссидентов и двадцать лет споров о наличии/отсутствии доносчика; Ольга и Иван были задержаны и четыре дня допрашивались по поводу их подрывной активности и в результате Иван был обвинен в подрывной деятельности.

Также, кроме опоры, Иван помогал брату в интеллектуальном плане, чтобы Вацлав не захирел в тюрьме. Более 90 писем с июня 1979 года по январь 1983 года (также было еще несколько простых писем) были написаны с целью «не допустить интеллектуальную деградацию брата». Это было достигнуто не только написанием писем, но также исполнением роли учителя, наставника, духовного руководителя и посредника для множества других людей. Все это вместе приобретало черты полноценной работы, а не только хобби.

Прежде всего, Иван, более знакомый с интеллектуальной ненасытностью брата, играл роль Time Out и New York Review of Books и писал Вацлаву о каждой новой премьере, книге, статье, включая зарубежные. Благодаря этому Вацлав значительно вырос в интеллектуальном плане, потому что Иван писал и про «Учение Дона Жуана» Карлоса Кастанеды, и про «Философские исследования» Витгенштейна, и про «Властелина колец» Толкина, и про «В поисках утраченного времени» Пруста, и про «Мастера и Маргариту» Булгакова и про многих других. Отчеты и комментарии о фильмах включали в себя такие фильмы, как «Свадьба» Роберта Олтмана, «Срезки» Иржи Менцеля и «Обычные люди» Роберта Редфорда. Иван писал Вацлаву о последних выставках его друзей, включая художника Либора Фару и фотографа Богдана Холомичека. Иван даже рецензировал мыльные оперы и документальные фильмы, которая иногда удавалось увидеть Вацлаву.

Основываясь на своих знаниях, Иван разъяснял Вацлаву начала квантовой механики, теорию диссипативных структур Ильи Пригожина и иные феномены из мира философии, и науки. Погружаясь все глубже в философские темы, в частности в работы Эммануэля Левинаса и Мартина Хайдеггера, он включает в письма иные тематики из понедельничных домашних семинаров, в которых участвовали, в том числе, биолог Зденек Нойбауэр и христианский логик Петр Хайек.

Новая информация позволила отточить мыслительный процесс заключенного и осознать, что он пишет для более широкого круга лиц. Поэтому идея преобразовать письма в литературную форму пришла естественно. Первым шагом стала публикация «шестнадцати писем» лета 1982 года со вступительным эссе Нойбауэра. Это вступление к метафизике и онтологии Гавела было вдохновлено желанием автора просветить себя и окружающих. Эти письма начинаются с описания «подвешенного состояния» современного человека, «желающего постичь утерянную полноту Бытия», затем переходят к концепции ответственности, трансцендентальности, значения и универсальной памяти Бытия. Ключом к значению жизни является движение к ее «загадочному порядку», ее «абсолютному горизонту» и тем самым заново подтвердить свою идентичность. В этот движении, для Гавела, лежит ключ к «экзистенциальной революции», осуществленной особой формой «общности любви, благотворительности, симпатии, терпимости, понимания, самоконтроля, солидарности, дружбы…»

В важной личной победе, он достиг внутреннего мира со своим «грехом» пятилетней давности, когда он подписал согласие на отказ от политической деятельности. В своих трех письмах (137-139) он первоначально изучил трансцендентный горизонт моральной ответственности через притчу о человеке, платящем за проезд в пустом трамвае. Во втором письме, он использовал эту методологию для повторного изучения своей моральной слабости пятилетней давности. Еще раз, Гавел посетил «самый темный период своей жизни… недели, месяцы, годы, фактического тихого отчаяния, самобичевания, позора, внутреннего унижения, упреков и постоянного самоанализа». Снова он принял участие в болезненном самоанализе, спрашивая самого себя о своих чертах, которые его преследовали: «мою привычку верить, когда не нужно, мою вежливость, мою глупую веру в хороших намерениях моих оппонентов, мои постоянные сомнения, мое желание сойтись со всеми, моя постоянная нужна защищать и оправдывать себя». Это все не было смертными грехами, но были прорехами в броне Гавела, которые охотно использовались его оппонентами.

После пяти лет душевного самоанализа, он пришел к одновременно простому и сложному выводу, который позволил ему отбросить свою ошибку, мучения и позор. Вместо того, чтобы искать глубокие психологические разъяснения для того, что он сделал и написал или не сделал и не написал, и какие черты его подвели в очередной раз; теперь Гавел признавал свою ошибку и это помогало ему спокойно ее воспринимать: «Не так трудно стоять за своим успехом. Но принимать ответственность за свои ошибки, безоговорочно принимать их, не переводя их на других, и признавать цену за них, именно вот это чертовски трудно! Но только принятие этого приводит к личному контролю над собой, к радикально новому взгляду к сути моего существование как неточного мероприятия и его трансцедентальному значению. И только этот вид внутреннего понимания может привести к настоящему «внутреннему миру», к этому наивысшему удовлетворению, к искренней значимости и к бесконечному «наслаждению Бытием». Если кому-то удастся достичь этого, то все словесные лишения прекращают быть лишениями и становятся тем, что христиане называют благодатью.»

Именно к тому моменту Гавел, располагавший кучей свободного времени, понял, что достиг максимума. В его теории нет никакого великого открытия или точной тропы. Наоборот, Гавел предупреждает, что «каждое разумное сообщество должно сопоставлять свои действия с их целями, переоценивать себя, чтобы оно не репрессировало себя и мир или не впадало в фанатизм со своей фиксированной «правдой». Гавел завершает на стоической ноте: «Эти медитации свидетельствуют о поражении, потому что в них я не открыл и не выразил ничего, что уже не было открыто или выражено намного лучше. Все же, эти медитации также являются некой победой, потому что я, как минимум, смог привести в более лучшее состояние, чем на момент начала этих записей. Странно, но я чувствую себя счастливее, чем когда-либо раньше.» В следующем письме, он снова возвращается к витаминам, депрессию, обсуждению романа Нормана Мейлера «О пожаре на Луне» и его предвкушению от грядущего визита Ольги.

Цензоры могли с трудом понимать содержимое писем Гавел, но они понимали, что письма не несли отпечаток пораженчества. Они, или скорее их начальство, понимали, что внутренняя и международная репутация Гавела росла каждый день, который он проводил за решеткой. Даже доходы от его творчества, почти иссякшие в середине 1970х, снова выросли. Когда от срока заключения осталось меньше (он запросил отпуск для операции на коленях) Гавел начал видеть свет в конце тоннеля. Он написал сценарий для своих первых нескольких дней на свободе, начиная с обеда с Ольгой, состоящего из крабового салата, свиных отбивных с картошкой и соусом тартар, орехового пирога на десерт, аперитива, вина, бренди и сигары. «После этого (хоть даже я схем и выпью мало) меня начнет тошнить» - реалистично добавил Гавел. На следующий день, Гавела посетил майор Рина, с которым он ранее сталкивался, и еще одним сотрудником тайной полиции, которые три часа пытались убедить Гавела подать прошение на президентское помилование намекая, что оно будет удовлетворено. Он отказался, но его вдохновили новости о том, что он начал выигрывать этот бой.

Гавелу пришлось ждать, отмечая, что впервые дни в тюрьме не будут повторяться. Несмотря на это, надежды на досрочное освобождение угасали. Тюремный врач пришел к выводу, что болезненные наросты на его коленях были недостаточно большими, чтобы проводить операцию, а майор Рина более не появлялся. Поэтому во время рождественских каникул Гавела начали посещать нехорошие мысли.

23 января 1983 года Вацлав Гавел слег с высокой температурой, проведя следующие два дня с сильной болью. Он думал о смерти и хотел написать последнее письмо Ольге, но у него не было сил. Антибиотики для грудной инфекции были предоставлены слишком поздно и Гавела нужно было перевести в пражскую тюремную больницу. В Праге доктора заговорили о пневмонии, экссудате и возможном нефрите.

После того, как 30 января Гавел подробно описал свою болезнь, наплевав на цензуру, Иван и Ольга начали незамедлительно действовать. Они забрасывали докторов и начальство письмами, а также писали на Запад. Павел Когоут, действуя с присущей ему эффективностью, организовал международную петицию по освобождению Вацлава Гавела для спасения его жизни.

Вацлава Гавела быстро перевели из Бори в тюремную пражскую палату с указанием «Вернуть после окончания лечения». Но это были лишь фантазии его тюремщиков. Перспектива смерти Вацлава Гавела в тюрьме настолько напугала власти, что они сдались, даже после того, как жизни Гавела ничего не угрожало. Благодаря мощной смеси антибиотиков, он перестал гулять «как сгорбленная бабуля» и начал восстанавливаться так хорошо, что даже написал в последнем письме о своем эротическом сне с участием Анны, что явно несильно порадовало Ольгу. Ночью 7 февраля 1983 года, когда большая группа врачей, медсестер, охранников и чиновников ворвались в палату Гавела, чтобы сообщить о его досрочно-условном освобождении, он почувствовал себя настолько хорошо, что попросил об еще одном дне. Как и все остальные запросы, этот был также отвергнут и его бесцеремонно перевели в гражданскую больницу. После 1351 дня в заключении, Гавел был свободен.
Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Posts from This Journal “Вацлав Гавел” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments