Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Category:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Дорогая Ольга, I часть)

Дорогая Ольга

Нет, не смотрел никто из нас
С такой тоской в глазах
На лоскуток голубизны
В тюремных небесах,
Где проплывают облака
На легких парусах.
Оскар Уайльд «Баллада Рэдингской тюрьмы»[1]

Вся информация о тюремных годах Гавела, начиная с пятимесячного предварительного заключения и затем лишения свободы, взята из тюремных и судебных архивов, обрывочных воспоминаний сокамерников и абстрактных писем Гавела из мест лишения свободы, попавших на страницы «Писем к Ольге». Когда в «Заочном допросе» Гавела спросили о тюремных годах он ушел от ответа, сославшись на отсутствие таланта расказывать такие истории. Когда Гвиждяла начал напирать с вопросами, Гавел рассказ, что в Германице его назначили на должность точечного сварщика, но он не выполнял показатели. После нескольких месяцев тягот и унижений, его перевели на должность газосварщика, где он работал посменно с хартистом и будущим министром иностранных дел Иржи Динтсбиром. В следующей тюрьме, расположенной в пригороде Плзени, Гавел получил работу в прачечной («очень блатное место») и потом занимался снятием изоляции с проводов. Все остальная информация была погребена «за странным туманом». Иногда Гавел неохотно вспоминал особые наказания и унижения, такие как карцер за невыполнение показателей, лишение права на переписку и визиты и другие форму напоминания в стране, не признававшей наличия политических заключенных, что он был намного хуже, чем обычный преступник. Он более охотно вспоминал об уважительном отношении сокамерников (он помогал писать им письма и процессуальные документы) и даже тюремщики иногда проявляли доброту. В ночных разговорах с друзьями, Гавел иногда вспоминал о тюремной иерархии, сексуальных домогательствах и принципах работы тюремного черного рынка.

Нежелание Гавела вспоминать о тюремных годах заставляло некоторых людей думать, что во время заключения были эпизоды, которые он не хочет вспоминать. В то время, как память почти всегда работает на подавление неприятного опыта и невозможно доказать отсутствия нелицеприятных событий, мы не можем обоснованно заявить, что Гавел намеренно скрывал или приукрашивал события из своего заключения.

На самом деле, Гавел впитал в себя тюремный опыт и, если что-то интересное происходило, он сравнивал это с тюремными годами и рассказывал всем желающим интересы своего анализа. Но как только в его долгосрочной памяти начался процесс смешивания тюремного опыта с прочими воспоминаниями, Гавел начал следовать следующей максиме: «Чтобы не потерять значение этого опыта лучше вообще о нем не вспоминать». Смысл этих слов был в том, что он искал значение, а не содержимое этого опыта.

Малое количество историй из тюремного периода Гавела, включая его собственные, заставляло некоторых его биографов приходить к нелицеприятному выводу о том, что это был самый малоизвестный период из жизни Вацлава Гавела. Но это не совсем так. Тюрьма в целом не очень богата на события, но письма Гавела к Ольге, которые он писал один или два раза в неделю на четырех страницах – максимальный объем, позволяемый тюремными правилами. Эти письма позволяют нам узнать его мысли, чаяния и мысли в самый неприятный период жизни Гавела. До того момента информация о событиях в жизни Гавела состояла из различных версий известных событий, между которыми были огромные разрывы, в письмах к Ольге, служившем аналогом дневника (на самом деле письма к Ольге и брату Ивану, более короткие письма Ольги к Вацлаву не сохранились).

На самом деле, ни о каком периоде жизни Гавела нет столько информации, как о его годах в тюрьме. Очевидно, что мы плохо знаем о его злоключениях со сварочным аппаратом, об однообразном питании и иных рутинных аспектах тюремной жизни. Но это скорее всего добавило бы мало информации в нашем понимании. Но с точки зрения самокопания, письма к Ольге являются уникальным документом. Гавел подошел к написанию писем, имея самодисциплину писателя и познания в феноменологии и экзистенциализме.

Некоторые говорят, что «Письма Ольге» являются эпистолярным романом или философский трактат, который удалось протащить через тюремную цензуру, но это не совсем так. Также их нельзя назвать любовными письмами. Они являются способом выживания для Гавела как человека, писателя и владельца души. Эти письма стали бесценным источником информации о внутреннем мире Гавела для читателей и тюремщиков. Один из тюремных «воспитателей» писал: «Необходимо удалять особое внимание его переписке. Некоторые ее элементы вызывают сомнения».

Первые пятьдесят писем в основном посвящены повседневным потребностям человека, которого арестовали посреди дня: необходимые в тюрьме вещи, вопросы юридической защиты, способ найти мастера для ремонта автомобиля и как избавить от бесившего его в пражской квартире мебели. Много слов было потрачено на Градечек, как его содержать и как отбиться от попыток властей выжать Вацлаву и Ольгу из их «настоящего дома». Но в этих письмах чувствуется отчаяние автора. Снова и снова он уверяет Ольгу (и, скорее всего, себя), что он готов к испытанию, что он принимает с «чистым умом», что он ни о чем не жалеет, но огромное количество слов заставляет делать вывод о многочисленных сомнениях, включая мысли об эмиграции. Эти письма выражают столкновение между спокойным принятием заданного пути, нацеленного на «самореабилитацию» и мысли о сроке как «об огромном ведре горечи» и даже «божьей карой за мою гордыню».

Все же мысли Гавела были занять не только тюрьмой. Он также видел что-то иное, к чему он подготовился много лет назад. Судя по письмам и рассказам друзей, он отправлялся в тюрьму не как античный стоик, готовый противостоять любым нападкам режима, а как психологически разбитый человек.

Также оказали свое влияние годы подполья, стресса и напряжения, допросов и слежки, совмещенные с жизнью Гавела, состоящей из запойной работы и отвязных вечеринок. Но намного тяжелее было осознание, что его брак с Ольгой трещал по швам и он не мог ничего с этим поделать. Гавел не мог осознать, что тюрьма сохранила его союз, потому что за год до заключения Вацлав и Ольга уже были на грани разрыва.

Их брак не был мертвым. Наоборот, враждебное окружение еще больше сплотило их. Ольга был образцом верности, и она не шутила о том, что пойдет за Вацлавом до конца, даже в тюрьму. Но она уже не была уверена, что может получить такую же верность от мужа. Это бы не из-за того, что у Вацлава была любовниц или даже две любовницы. Вацлав не отличался особой супружеской верностью и, как ни странно, он рассказывал Ольге обо всех своих сексуальных эскападах, но ей удавалось жить с этим. Она скорее всего считала эти измены продуктов его творческой натуры, богемного образа жизни и нездоровому влиянию таких друзей, как Павел Ландовский, и свободным нравам подавляющего большинства поколения 1960х. Ольга могла мириться с изменами Вацлава, пока она была уверена, что в целом он принадлежал ей.

В этот раз все получилось по-другому. Гавел сильно влюбился в Анну Когоутову и Ольга чувствовала, что она более не может считать Вацлава только своим. Как обычно, мысли о разрыве витали в голове жены, а мужу не казалось странным поддерживать искреннюю связь с двумя или тремя людьми, каждая из которых имела за собой разные чувства и мысли.
События шли к разрыву, пока Ольга безвылазно сидела в Градечке, а Вацлав в квартира Анны, пока на сцену не вышел наряд Службы Государственной безопасности Чехословакии. Возможно, только попав в камеру, Вацлав понял, что его брак трещал по швам.

Остальное можно найти, если вам интересно, в «Письмах Ольге». Постоянные жалобы Вацлава, что Ольга не писала ему, а если писала, то ее тексты были сухими нельзя отнести только к факту, что Ольга на была «любительницей писать». Скорее всего, как минимум в течение первых нескольких недель, она не была в настроении для писательства. Ведь что может более безусловным доказательством неверности мужа, чем его арест в квартире любовницы?

Через 10 лет, в феврале 1990 года, команда Президента стояла по «стойке смирно», когда Джейн Фонда посетила одного из самых популярных людей того времени. После того, как стороны обменялись всеми возможными комплиментами, Фонда перешла к делу. Она думала, что было бы хорошо сделать фильм о Вацлаве и Ольге, который бы назывался «Вацлав и Ольга», и она бы (никто не сомневался в ее способности найти деньги) продюсировала фильм, а также могла бы сама сыграть Ольгу. Вацлав Гавел не сразу отверг эту идею, но она сразу причинила ему дискомфорт. Стоя рядом с Гавелом в качестве его пресс-секретаря, я делал все возможное, чтобы громко не засмеяться, когда думал об этой современной версии «Евгения Онегина». Относясь со всем почтением к знаменитой актрисе, я не думал, что это была хорошая идея, или что Джейн Фонда понимала суть отношений Вацлава и Ольги. На самом деле, я не знал, кто бы мог правдиво изобразить их очень необычные и сложные отношения.

Самые стойкие браки являются либо партнерством равных или симбиозом главного и ведомого. Но поскольку человеческие отношения возникают на различных уровнях, то можно представить отношения, в которых обе стороны являются главными и ведомыми в различное время и ситуации. Эти слова можно сказать про чету Гавелов. Было написано много слов про материнский аспект женщин Гавела и в какой-то степени Ольга соответствовала стереотипу матери-защитницы, а Вацлав соответствовал стереотипу одаренного, избалованного и иногда дерзкого ребенка. В «Письмах к Ольге», его упреки письменному стилю жены, его точные инструкции о ее повседневной жизни, о том, как ей одеваться и делать прически, его критика ее литературных и иных предпочтений, его требования о внимательном прочтении его писем, обращении внимания на его просьбы, постоянно думать о нем и в особое время и не требуя взаимности, создавали впечатление, что Вацлав был эгоистичным маленьким тираном. Вацлав даже просил жену передавать двум другим женщинам нежные письма, стихи и небольшие подарки. Вацлав был также мелочен в их повседневной жизни с его привычкой к порядку, который постоянно нарушался постоянными визитами, вечеринками, путешествиями и домашними постановками. Когда Вацлав был чем-то недоволен, он не называл жену Олей, а называл ее Ольгой, как прислугу. Она должна была быть и хозяйкой его дома для гостей, и защитником его покоя, когда ему надо было что-то писать ночью. На следующее утро Ольга утихомиривала собак, гостей и детей, чтобы Вацлав мог поспать. Все это создавало не очень радужную картину домашней жизни и Вацлав не отличался от иных самовлюбленных и эгоистичных знаменитостей, которым прислуживала жена.

Это описание не могло описать настоящую природу их отношений. Вацлав был не только очень требовательным ребенком, но он еще зависел от одобрения и эмоциональной поддержки Ольги. Вацлав не только писал о том, чтобы Ольга обращала на него внимание, слушала и любила его, но и прибегал к ней с каждой новой новостью, работой и проблемой. В бурные революционные дни 1989 года и первые недели президентства в 1990 году его слова «Где Ольга?» стали практически нервным тиком, символизирующим его необходимость быть услышанным и одобренным тем человеком, который знал его лучше всех.

И хотя Ольга была предана своему мужу, она не отличалась сентиментальностью в мыслях об их отношениях и их лимитах. Да, она пойдет за Вацлавом в тюрьму. Но если он бы не вернулся, она бы не дала такой же ответ, как Дороти Паркер своей соседке, спрашивавшей Дороти о том, как ей помочь после самоубийства мужа: «Найдите мне нового мужа».

В конце концов, их ассиметричные и сложные отношения переросли в союз равных. По словам Ольги: «Большую часть времени мы делали так, как мы хотели. Иногда я слушала его, а иногда поступала по-своему».  Хотя они часто думали о практических аспектах своей жизни, их отношения нельзя было назвать чисто прагматичными. После более двадцати лет совместной жизни, они по-прежнему любили друг друга и с удовольствием проводили время вместе. Когда они вместе сидели с кофе и сигаретами в Градечке, наслаждаясь минутой покоя, люди чувствовали их взаимную удовлетворенность от их близости.  Также было понятно, что их связь к середине 1970х уже перестала носить сексуальный характер. Физически Вацлава влекло к женственным, а Ольга была сухой и костистой. Лицо Ольги было красивым и экспрессивным, выражавшим любую эмоция, начиная от нежности и заканчивая холодной злобой. Она была достаточно умна, чтобы увидеть, что их отношения и удовлетворенности шли далеко не от секса. Сцены «Гостиницы в горах», «Трехгрошовой оперы» и «Largo Desolato», в которых жена советует мужу, как ему лучше осуществлять свои внебрачные связи, были вдохновлены реальными жизненными ситуациями. Но Ольга более не была зареванной и верной женой, а она была равноправным партнером. Жена не обладала комплексом неполноценности и ей не нужно было доказывать свою цену новыми любовными победами, но если ей кто-то нравился, то она следовала своим желаниям и это происходило еще до тюремного срока мужа. Это приводило к еще одной асимметрии.  Как и многие гуляющие люди, Гавел испытывал ревность, когда узнавал о похождениях своей жены.

Эти неформальные соглашения хорошо работали, пока обе стороны были уверены в будущем своих отношений. Ольгу начала покидать эта уверенность, когда Вацлав влюбился в Андулу Когоутову и даже начал создавать суррогат семьи с ней и ее дочерьми.

В «Письмах к Ольге» есть только одно косвенное свидетельство боли Ольги. В письме № 13 Вацлав комментирует о ряде аспектов вой ситуации, повторяет несколько просьб, а также просит прислать витамины, которые «можно получить у знакомого врача А (Андулы)» и завершает письмо рядом требований, написанных БОЛЬШИМИ БУКВАМ, последнее из которых, после ЧИТАЙ ВНИМАТЕЛЬНО МОИ ПИСЬМА И ПЫТАЙСЯ ВЫПОЛНЯТЬ МОИ ЗАДАНИЯ является ЛЮБИ МЕНЯ (любовь к себе он считал данностью). Но в письме есть постскриптум: «Да это так: в моих венах тоже не течет вода». Мы не знаем точно, что написала Ольга, но это явно было не признание в любви.

Самое первое письмо из камеры предварительного заключения, датированное 4 июня, показывает, что задержанный не питал никаких иллюзий о своей ситуации или сроке своего заключения. Прошлые задержания хорошо подготовили его к этому испытанию. Тюрьма перестала удивлять или расстраивать Вацлава, за исключением тоски и адской духоты. Письмо также показывает ход его мыслей в течение первой недели задержания. Он думал о вещах, которые бы подсластили пребывание в тюрьме и просит Ольшу прислать ему «обычное: растворимый сок, лимоны, куски сыра, сигары, немного растворимого какое и т.д.». Вацлав просит Ольшу писать ему «много» о «каждом событии», включая «о том, как их лужайка справляется с засухой», что может было зашифрованной просьбой следить за ситуацией среди хартистов. Также Вацлав просил передавать приветы и письма «Андулке». Под Андулкой понималась никто иная, как Анна Когоутова. (в письмах из мест лишения свободы, Гавел называл свою любовницей «Кветой»). Позже он просил Ольгу передавать его приветствия нескольким друзьям, включая Яну Тумову из труппы «Трехгрошовой оперы», бывшую еще одной подругой Вацлава.

В один день пошел дождь и воздух в тюрьме стал более комфортным, поэтому Вацлав написал радужное письмо и пообещал писать впредь такие же. Он написал, что работает над своей следующей пьесой, которая будет по мотивам Фауста, и что она уже «почти наполовину закончена», хоть он ей не очень доволен. И снова самые важные детали даются намеками, чтобы не давать наводок для тюремных цензоров.

Во втором письме, которое было опубликовано лишь частично, Гавел сравнил свои нынешние чувства, по сравнении с первыми двумя отсидками, и понял, что теперь он настроен более фаталистично, потому что «неизбежное наконец-то произошло». Он предположил, что ожидание этого момента привело к нервозности, но арест успокоит его нервы. Также арест поможет поставить точки над «и» в отношении личных событий, нервировавших Вацлава в течение последних двух лет. Это было признанием того, что события в его личной жизни шли не очень хорошо.

Третье письмо свидетельствует о том, что несмотря на перспективу провести несколько лет в тюрьме, Вацлав Гавел по-прежнему оставался очень организованным и даже попросил Ольгу постараться вернуть те книги, которые он давал почитать, купить отопительную жидкость к зиме и записывать ему любые интересные концерты или шоу, которые она будет посещать. В конце, письмо становится немного личным: «Когда я вернусь, я буду значить для тебя большее, что не повредит после стольких лиц сосуществования. И, не нужно забывать, ты тоже будешь значить для меня больше». Гавел закончил письмо словами «Целую (тебя) Ворчуна».

Четвертое письмо, датированное 8 июля, не содержит поздравление Ольгу с ее грядущим днем рождения (11 июля), хоть даже в этом письме Вацлав просит передать «особый привет» «его подруге» Андулке. Он также отметил, что из-за тюремной цензуры ему приходится писать письма четким почерком, «как ребенку», и это вызывает у него ностальгию и сентиментальные чувства.

Вацлав извиняется за оплошность с днем рождения Ольги в письме от 21 июля, и обещает жене подарок после освобождения. (В 1977 году, пока Гавел был в тюрьме, он сделал Ольге ожерелье из хлебного мякиша, но жена не была в восторге от этого подарка). Как всегда, Гавел насладился тем, что Ольга написала ему о группе, которая читала его пьесы, и это вдохновило его к писательству, но также пожаловался, что она не написала ему слова любви и указала причину для этого. «Я не знаю этой причины» - возмутился Вацлав. Если Вацлав был искренним, а он почти всегда был искренним, эти слова отражают его погружения в некий инфантилизм, потому что в первых четырех письмах были явные причины оставить мужа без слов любви, даже для такой терпеливой жены, как Ольги.

В этом же письме Гавел передает слова любви своему отцу, который восстанавливался в больнице после инфекции дыхательных путей, надеясь, что он уже вернулся домой и был полностью здоров. Но это было не так. Пока Гавел писал письмо, его папочка умер. Вся организация похорон легла на плечи Ивана, также, как и организация похорон матери была на плечах Вацлава, пока Иван был в Беркли, отметил: «Это видно судьба, что каждый из нас организует похороны одного из наших родителей». Прокурор разрешил Вацлаву Гавелу посетить в гражданской одежде похороны отца. Сразу после похорон, Гавел был доставлен обратно в тюрьму. В шестом письме, написанном через три дня после похорон, он думал об печальном событии, которого он боялся долгое время, и с каким удивительным спокойствием он воспринял его. Затем, последовал самый длинный список вещей, которые ему нужно будет передать и перечень работ по дому. Он даже повелел Ольше перепечатать их в список и вычеркивать их по мере выполнения. Немного иронично, что решение самого важного вопроса – нужно ли продавать квартиру в Дейвице и переезжать в отцовскую квартиру, - он оставил Ольгу и Ивану.  Письмо заканчивается двумя ласковыми фразами: «Ворчун, не забывай вносить квартплату» и «Не посылай мне миндаль – он вызывает жажду вина».

После вынесения приговора, почти все переживания Гавела были потушены. Даже его озабоченность состоянием отношений с Ольгой отошла на второй план. В начале процессе он еще был полон сомнения («В первый день процесса ты так улыбнулась мне, как будто строила мне рожицу»), но все его сомнения погасли, когда Ольге разрешили сказать несколько слов в защиту мужа в конце процесса, хоть даже она боялась, что муж может непредсказуемо отреагировать на ее слова. Благодаря этому, Вацлав осознал, что жена будет ждать его все те годы, которые он будет сидеть в тюрьме: «Мы уже пережили многое и мы переживем это.»

Оставаясь верным себе, Гавел составил список планов для тюремного заключения, звучавший следующим образом.

Планы для тюремного срока:
1. как минимум, оставаться таким же здоровым, как сейчас (и возможно излечить свой геморрой);
2. провести работу по преображению своего психологического облика;
3. написать, как минимум, две пьесы;
4. улучшить свой английский;
5. выучить немецкий, хотя бы на том же уровне, на котором я знаю английский;
6. тщательно изучить всю Библию.

Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Posts from This Journal “Вацлав Гавел” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments