Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Categories:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Процесс)

Процесс

Есть такой момент, когда уже нет пути назад. В этом то и есть смысл. Это точка невозврата, которая должна быть достигнута.
Франц Кафка

29 мая 1979 года выпало на вторник, и с прошлого дня Вацлав Гавел уже был вне дома. Арест был внезапен, но не неожиданным, потому что у Гавел была голубая сумка, в которой было четыре рубашки, белье, предметы гигиены, свитер, пижама, тапочки и чешское издание «Полета над гнездом кукушки» Кена Кизи, переведенное Ярославом Кораном. Экранизация «Полета…», снятая в 1975 году Милошем Форманом, стала первым ща 41 год фильмом, завоевавшим Оскары по всем основным номинациям.

Гавел еще не знал, но полиция также пришла с обыском в Градечек, но им удалось найти там только Ольгу. Также 29 мая 1979 года было арестовано шестнадцать членов КЗНП. Десять из них осталось под стражей и они были осуждены за подрывную деятельность. В этот раз власти явно не шутили. Сразу после ареста Гавела, к Градечку подъехал грузовик и увез «луноход», потому что за Гавелом более не нужно было вести наблюдение на воле.

Этот арест был логическим завершением всей деятельности Вацлава Гавела в течение последних двух лет, и он это понимал. В какой-то степени, этот арест стал завершением деятельности Гавела по «реабилитации», которая, по его словам, «скорее всего закончится очередным тюремным заключением». Также этот арест был единственным практичным способом развеять миф о том, что среди хартистов были настолько известные люди, в Чехословакии и на Западе, и благодаря этому они могли избежать любого наказания, в отличие от менее известных диссидентов. В то время, как Павел Когоут наслаждался своим «иммунитетом», и часто позволял себе вызывающее поведение, в том числе в разговорах с полицией, Вацлав Гавел мучился и считал это очередным примером незаслуженного блага. Ему было больно думать, что невинные, малоизвестные и аполитичные молодые люди подвергались суровым наказаниям, а ему позволялось получать валютные гонорары, водить Мерседес и устраивать шикарные приемы для друзей. Именно это чувство вины заставило Гавела инициировать создание Хартии 77.

Эта смелость стоила дорогого. К концу 1970х, для целей самосохранения, режим научился использовать категории самосохранения и обмена. Судьба и благополучие каждого индивида становилась лишь функцией, содержащей переменные конформизма, проблематичности и популярности в стране и за рубежом. Также в эту формулу включался фактор соблюдение лицом очерченных границ, что явно не относилось к Вацлаву Гавелу. Но также власти, по словам Гавела, позволяли себе индивидуальный подход к вольнодумцам. Пока Гавел был под домашним арестом, Павлу Когоуту разрешили поехать по годичному контракту в венский Бургтеатр и, чуть позже, Павла Ландовского также выпустили за границу. Тайная полиция всегда прекрасно умела изолировать своих врагов.

Лето 1979 года стало одним из самых жарких, а камера для Гавела и нескольких других было похожа на баню. Вацлав Гавел начал голодовку, чтобы опротестовать условия своего заключения, но вскоре осознал ее бесплотность.

Драматург по-прежнему сохранял шанс выйти на свободу. Власти, осознавая международную реакцию после осуждения правозащитников, предложили Гавелу, как и раньше Когоуту, годичную «командировку» в нью-йоркском театре. Чтобы это приглашение выглядело достойнее, оно было озвучено лично главой Североамериканского Департамента МИДа Чехословакии. Приглашение, написанное Милошем Форманом, было подписано Джозефом Паппом – основателем Общественного театра, впервые поставившим «Уведомление» в 1968 году. Обдумав предложение, и поговорив с Ольгой, Гавел отказался покинуть страну.

Память хорошо сортирует. На страницах «Заочного допроса» Гавел говорил, что он никогда не жалел об отказе уехать в США. В интервью 2009 года он вспоминал о визите Ольги в тюрьму и представил в юмористическом ключе их разговор о возможности уехать в США. По словам Павла Косатика, Ольга понимала разницу в их положении и оставила решение на усмотрение мужа, но, перед друзьями, она поддержала решение Вацлава. В разговорах с другими людьми, Ольга периодически жалела об упущенной возможности пожить на Западе. Так что это решение не было легким и сиюминутным. Адвокат Гавела Йозеф Лжикар, который работал на двух хозяев и о чем не было известно его клиенту,  передал своему куратору в Службе Государственной безопасности Чехословакии, что если Гавелу будет грозить шесть-семь лет лишения свободы, что вполне ожидалось, он выберет эмиграцию. Также Ольга вспоминала, что в один из ее визитов Вацлав сказал следующее: «Я готов отдать им пять лет своей жизни и ни дня более». Несомненно, некоторые биографы спрашивали, почему приговор, носивший политический, а не юридический характер, не был настолько жестким, чтобы выдавить драматурга из страны. И тут в игру вступают элементы Дилеммы заключенного, в которой двое заключенных вместе планируют побег, но не могут точно знать мотивы друг друга. Поэтому власти не могли дать Гавелу точные данные о приговоре, чтобы он мог принять осознанное решение. В то же время, они не могли отпустить его наслаждаться западным упадничеством в Нью-Йорке после того, как они приговорят ему к жестокому наказанию.

Самые точные свидетельства мыслей Вацлава Гавела содержатся в его письмах Ольге, на странице которых предстает более сложная картина. В письме № 10, датированном 22 сентября 1979 года, Гавел ставит под сомнение свою «чрезвычайную осторожность» касательно предложения и рассуждает о том, что «если бы я повел себя иным образом, то все бы сложилось для меня намного лучше». Поскольку письма Ольги так и не были найдены, мы можем только догадываться о содержании ее ответа, но из текста письма Вацлава № 13, датированным 3 ноября 1979 года, где он упоминал «нотации» Ольги можно сделать вывод о том, что она не была в восторге от его очередного приступа «бесплотных рассуждений». «Очередное» подразумевало, что Гавел снова думал о возможности эмигрировать. Тем не менее, в упомянутом письме, он не только списал слова Ольги на «недопонимание», но и попытался свалить вину на нее, вспомнив, что во время недавнего визита она подняла тематику эмиграции как «достойную для рассмотрения».

Вспоминая позже об этом, Вацлав Гавел мог стать заложником своего героического мифа. Потому что понятно, что он не только рассматривал возможность уехать в Америку, но и считал это единственным возможным вариантом. В постскриптуме своего письма, датированном 1 декабря 1979 года, он пишет: «Я часто думаю о Гонзе Тришке, Милоше Формане и Павле Когоуте. Все они теперь иностранцы».

Увидев перспективу долгого тюремного заключения только круглый идиот не будет думать о более легком пути. С другой стороны, поражает, почему Гавел, всегда бывший честным с собой, поддался такому лицемерию. Скорее всего он жутко боялся снова поддаться слабости, как в апреле 1977 года. Он не мог не понимать, что чистая правда была еще менее героичной, чем ее упрощенный вариант. Гавел принял решение отсидеть в тюрьме не как сверхчеловек, а как разрываемый противоречиями простой человек, прекрасно осознававший все альтернативы и мечтавший пойти по легкому пути, но выбравшем тяжелый путь. «Смогу ли я выдержать это в течение пяти лет? Надеюсь, ведь у меня нет выбора. Или может у меня есть выбор, но я не знаю, что бы я выбрал. Я чешский мужлан и всегда буду им». А мысли Ольги были более целенаправленными. Ей было легко противостоять трудностям, но ей все же было проще. Также ей было нечего ловить на той стороне океана. Вацлав был раздираем множеством противоречий; Ольга оставалась собой.

Процесс, начавшийся 22 октября 1979 года и продлившийся ровно один день, закончился ожидаемо. Над процессом председательствовал судья с символической фамилией Каспар (Клоун), который уже участвовал в процессах против Гавела и вскоре, в награду за труды, он получит портфель Министра юстиции. Из восемнадцати мест в зале пять было зарезервировано за неизвестными и постоянно меняющимися лицами, а одно было оставлено за корреспондентом Rude pravo. Двенадцать оставшихся мест было явно недостаточно для членов семьи шестерых обвиняемых – Вацлава Гавела, Иржи Динтсбира, Петра Уля, Вацлава Бенды, Отты Бендаровой и Даны Немцовой (матери семерых).

Полиция издевалась над членами семьи, не имевшим возможности попасть в зал судебных заседаний. Несколько человек не избежали избиения, а всех остальных подвергли унизительному обыску. В зале суда, судья Каспар сделал все возможное для запугивания обвиняемых, свидетелей и публики. Он приказал отобрать записи родственников и принудительно удалил из зала суда Анну Сабатову – супругу Петра Уля.

Поведение обвиняемых отражало их взгляды и философию. В то время, как Гавел пытался дискутировать с судьей и доказать отсутствие состава преступления, даже в рамках коммунистической концепции законности, радикальный социалист Петр Уль последовал по стопам Фиделя Кастро и Георгия Димитрова и отверг законность этого суда.

Но взгляды и философия уже не играли никакой роли. После двух дней, суд признал всех виновными и приговорил Петра Уля к пяти годам лишения свободы, Вацлава Бенду к четырем годам лишения свободы, Иржи Динтсбира к трем годам лишения свободы, Вацлава Гавела к четырем с половиной годам лишения свободы и Отту Бендарову к трем годам лишения свободы. Только Дана Немцова получила два года условно, потому что ее бывший муж Иржи Немец уже находился в местах лишения свободы и суду не хотелось отправлять на попечения государства семерых детей. После бесплотной апелляции, Гавел, Динтсбир и Бенда были этапированы 7 января 1980 года в остравскую тюрьму Германице. Ровно через три года после публикации Хартии 77, режим нанес ответный удар.
Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Posts from This Journal “Вацлав Гавел” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments