Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Category:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Бунт лавочника)

Бунт лавочника

По Восточной Европе бродит призрак.
Вацлав Гавел «Сила бессильных»[1]

Если Вацлав Гавел и избежал тюрьмы, то это было явно не из-за его безделья. В один из воскресных дней, ближе к полуночи, Вацлав Гавел, Павел Ландовский и еще один друг, во время своей очередной вылазки по барам, попытались попасть в винный бар, который по идее закрывался в час ночи. После стуков и звонков в дверь, Вацлавом Гавелом овладела несвойственная им агрессия и он попытался вышибить дверь, что повлекло затаскивание внутрь бара двумя здоровыми официантами и избиение, после которого его вытолкали на улицу. Позже вспоминая, Гавел думал, что если бы он начал сопротивляться официантам, то он бы попал в тюрьму за хулиганство. Это повлекло бы крайне неприятные последствия, поскольку он уже был условно осужден за контрабанду.

Этот небольшой инцидент, который явно не добавил очков самооценке Гавела, побудил его написать свое эссе про статью 202 Уголовного кодекса Чехословакии. В таком удушающем месте, как Чехословакия середины 1970х годов, люди выпускали свою злость в таких бессмысленных поступках, как попытка вышибить дверь в винный бар. Для подобных людей существовала статья 202 Уголовного кодекса Чехословакии, предусматривающая ответственность за хулиганство. Она также помогла заключать людей в порочный круг – в качестве наказание за «выпускание пара» люди были бы жестко унижены, что привело бы к еще более существенным проступкам и т.д. Вацлав Гавел закончил свое эссе пророческим пассажем: «В конце 1977 года я чудом избежал ответственности за попытку вышибить дверь. Удастся ли мне что-то подобное в этом году?»

Ответ придет к нему через две недели, хоть даже следующий проступок был незначительным. После года допросов (каждый подписан был допрошен, как минимум, один раз), обысков, нападок в прессе и увольнений, хартисты чувствовали себя опустошенными и изолированными. С приходом зимы в Праге начался бальный сезон, что в течение веков было особым событием, хоть даже его значимость померкла при «народной демократии». Множество балов были открытыми, и на них продавались билеты, как в театр или на футбол. На Бал железнодорожников хартисты купили сотни билетов. Эта идея шла от одной из женщин-хартистов, желавшей обновить гардероб. Рудольф Баттек, добрый социал-демократ фабианистского толка, заключенный без суда под стражу на год за «Десять пунктов» и затем получивший еще три с половиной года тюрьму за распространение оппозиционных листовок перед выборами, смог достать билеты. Это было невинной шалостью, сулящей веселый вечер и в этом поступке не было ничего преступного или антисоциалистического. Вацлав Гавел, никогда не упускавший возможности повеселиться, приехал на бал из Градечка. Он настолько хотел попасть нал, что одел костюм с черным галстуком и запонками и уложил свои длинные волосы. Павел Когоут, чуя неприятности, пытался уговорить Гавела одеть привычные джинсы, но ему не удалось разубедить Гавела.

Скорее всего, железнодорожники не оскорбились бы присутствием хартистов, но полицейские, скорее всего по наводке информатора – одной из парикмахерш, решили навестить организаторов бала. Когда хартисты прибыли на бал и показали свои билеты, к ним вышли организаторы, в сопровождении группы крепких людей, и заявили, что их присутствие на балу было «нежелательно». Их билеты отобрали, но, благодаря порядочности полицейских или железнодорожников, им возместили полную стоимость билетов.

Но вечер еще не закончился. Безбилетные хартисты стояли на улице и обсуждали, что делать этим вечером, чтобы возместить все усилия на приведение себя в приличный вид, но затем их начали заталкивать обратно на бал те крепкие люди, чтобы спровоцировать их на хулиганские поступки. Полиция с удовольствием угостила «хулиганов» дубинками и кулаками. В результате несколько хартистов, включая женщин, получили травмы. Павел Когоут заработал шишку на затылке, а Вацлав Гавел, попытавшийся вступиться за уводимого Павла Ландовского, также попал под стражу. Всех задержанных обвинили в нарушении общественного порядка и нападении на представителя власти, но даже полицейским эти обвинения казались беспочвенными, поэтому никто не попал в тюрьму, хоть даже Вацлав Гавел, Павел Ландовский и член подпольной рок-группы DG 307 Ярослав Кукал провели шесть недель в камере предварительного заключения.

Если этот арест был последним китайским предупреждением, то оно не дошло до адресатов. Даже наоборот, этот арест вдохновил хартистов на другой поступок, который, по мнению властей, точно позволял упрятать за решетку Вацлава Гавела и его друзей. Пока они или их соратники ждали в тюрьме суда, ряд хартистов организовали комитет по своей защите. Эта идея не была нова, поскольку в Польше уже два года работал Комитет Защиты Рабочих (КЗР), организованный Яцеком Куронем и иными активистами, а Ян Немец и Павел Когоут хотели создать этот комитет параллельно Хартии. После освобождения «хулиганов», был сформирован Комитета по защите несправедливо преследуемых (КЗНП). Поначалу Гавел был скорее выгодоприобретателем, чем организатором, но он присоединился к другим шестнадцати хартистам в КЗНП, созданном 27 апреля 1978 года.

Не сразу понятно, почему этот поступок так взбесил власти, ведь КЗНП был логичным продолжением Хартии. Но все же была разница. Режим мог смотреть сквозь пальцы на общие декларации прав человека и поверхностную критику режима и мягко реагировать на это. Но вмешательство в конкретное дело становилось прямой критикой монополии коммунистов на правосудие. Также, как и в КЗР, КЗНП пытался дать граждан средства самозащиты, что также жестко противоречило коммунистической догме.

КЗНП и Хартия постарались установить связь с КЗР и польскими активистами. Полиция попыталась помешать их встречам. Лишенные заграничных паспортов, активисты смогли провести две встречи в приграничной зоне – Исполиновых горах. Тайная полиция двух стран также объединила усилия и им удалось сорвать третью встречу, назначенную на 1 октября 1978 года, арестовав и запугав ряд активистов. Только Вацлав Гавел и Павел Ландовский, добиравшиеся до места встречи лесами, смогли уйти об облавы. Позже Вацлав Гавел усмехался: «Если бы не наша борьба за права человека, то мы бы никогда не получили упражнений на открытом воздухе».

Полицейское давление резко усилилось. Уже несколько лет Вацлав Гавел проводил большую часть времени в Градечке, но полиция начала следить за ним и там, пытаясь отвадить посетителей.

Все же Гавел лучше переносил это давление, возможно потому что он уже привык к затворничеству в Градечке. Другие члены Хартии и КЗНП также подверглись давлению, издевкам, избиениям, обыску, слежке и шантажу, нацеленному на выталкивание их из Чехословакии.

Летом 1978 года в Градечке было намного меньше посетителей. Драматург вовсю трудился, но не над пьесой. Написанные 24 000 слов стали самым крупным и уважаемым, хотя не всегда верно понимаемым, произведением. «Сила бессильных» часто именуется эссе, но в нем много тематик, чтобы ограничивать это произведение рамками эссе. Но это не вина автора. С первых страниц это произведение позиционирует себя как политический манифест. Вацлав Гавел прекрасно понимал, что первые слова «Силы бессильных» («По Восточной Европе бродит призрак.») были ироничным пересказом слов «Манифеста коммунистической партии» 1848 года под авторством Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которую также трудно назвать просто эссе.

В «Силе бессильных» Вацлав Гавел исследует феномен «диссидентства», его «идеологии» или ее отсутствия, но первоначально он определил характер «посттоталитарной системы», формировавшей базис диссидентства и пытающейся загасить диссидентское движение. На примере лавочника, поместившего в витрину магазина лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», не веря в это и, что более интересно, с пониманием властей, что лавочники не верят в лозунги, Гавел показывает ритуалы тоталитарной системы, заставляющие людей «подчиняться бытию».

Вацав Гавел проводит черту между тоталитарной системой Сталина и Гитлера и посттоталитарной системы «нормализованной» Чехословакии не только в меньшем использовании насилия и грубой силы. Посттоталитарная система заставляет людей делать пустые заявления о поддержке и этим система стирает черту различия между «тиранами» и «жертвами», что характеризует чистые диктатуры. «Человек не должен принимать ложь. Достаточно, что он принял жизнь, которая неотделима от лжи и невозможна вне лжи. Тем самым он утверждает систему, реализует ее, воспринимает ее, является ею[2]

После того, как Гавел понял механизм осуществления власти, то он понял, что она держится только на готовности лавочника не отказываться от ритуального одобрения. «Человек бывает и может быть отчужден от самого себя лишь потому, что в нем есть, что отчуждать; объектом угнетения является его подлинное существование: «жизнь в правде», таким образом, оказывается вотканной непосредственно в структуру «жизни во лжи» как ее полная противоположность, как та истинная интенция, которой «жизнь во лжи» противопоставляет подделку.»

Человеческая возможность «жизни в правде», направленной на сохранение «истинной сущности» человека является тем ядерным оружием, находящимся в распоряжении бессильных. Как только система теряет возможность вытаскивать ритуальные жесты поддержки у своих людей, идеологическая база и лежащая в ее основе ложь рушатся.

Во второй части манифеста, Вацлав Гавел подробно анализирует различные аспекты силы бессильных, и предлагает соответствующую методологию. Следуя логике Хартии 77, он не пытается превратить эту методологию в инструмент получения определенных политических выгод, а подчеркивает ее основную цель – защиту «жизни в правде» и независимой жизни общества. Поэтому необходимо защищать основные права человека, чтобы обеспечить независимую жизнь общества.

Политическая программа Вацлава Гавела полностью субъектно-ориентирована. Он не желает тратить время на поиск способа свержения коммунистической системы (и попасть под риск жестокой реакции), а пытается найти способ обеспечить независимость человека в рамках действующей системы. Но враги и некоторые друзья не понимали, что эта деятельность Гавела также была косвенно направлена на свержение коммунистического режима, потому что он питал свою силу от готовности лиц делать символические жесты покорности, но независимые лица – т.н. «диссиденты» могли похоронить эту систему. Поэтому не очень красивая фраза жесткого, умного и красноречивого критика «Силы бессильных» Петра Питхарта  про «интеллектуально-радикальную ограниченность ума» не подходит для описания программы Вацлава Гавела по создании «параллельного полиса», поглощающего «основной полис».

Вацлав Гавел уделяет особое внимание концепции законности в качестве средства достижения целей его стратегии, а не гражданского неповиновения или прямого противостояния. На фоне преследования, арестов и прямых нарушений прав человека под прикрытием «социалистической законности», концепция законности выглядела лишь тактическим маневром в глазах многих друзей и недругов Вацлава Гавела. Но Гавел искренне верил, что его концепция была нечто большим, чем просто «швейковский обструкционизм». Законность была не только менее рискованным методом, влекущим меньшую реакцию, но и ахиллесовой пятой режима, старающегося получить формальное подчинение без использования силы и из-за этого маскирующего себя ширмой права и пустых гарантий. Следуя философии джиу-джитсу, Вацлав Гавел призывает использовать эти слабые места на пользу оппонентов и одновременно раскрывать моральное банкротство режима. Гавел также понимал, что следование правовым стандартам повлечет внутреннее освобождение человека и наделение его правом «жизни в правде».

Вместе с законностью идет концепция ненасилия. И тут снова вступает в игру антропологическая перспектива. Насилие может разрушить репрессивную систему, но оно пленит человека и не также не позволить ему «жить в правде».  Эта логика приводила многих к мысли, что Гавел, как и Ганди, полностью отринул насилие и разочаровались, когда Президент Вацлав Гавел не оказался пацифистом. Но они просто невнимательно читали «Силу бессильных», потому что там есть важный пассаж: «В принципе мы можем принять насилие лишь как неизбежное зло исключительно в экстремальных ситуациях, когда прямому насилию невозможно противостоять иначе, как насилием, и когда отказ от него означал бы поддержку насилия; вспомним, например, близорукость европейского пацифизма как один из факторов, который подготовил почву для возникновения второй мировой войны.» Поэтому иногда можно взять оружие в руки и «жить в правде».

Если некоторые из этих целей могут считаться защитными механизмами для защиты «жизни в правде», то создание «параллельных структур», концепции позаимствованной у католического философа Вацлава Бенды, и «второй культуры», взятой у Магора (Ивана Йироус) вносят элемент борьбы. Эти элементы подкрепляли «жизнь в правде», позволяя участвовать в различных социальных мероприятиях, «разрешенные» варианты которых являлись разновидностью «жизни во лжи». Эта концепция лежала в основе многих диссидентских движений, до и после Хартии, включая самиздат, андерграундную музыку, параллельное образование, театр, искусство и даже внешнюю политику через установление контактов с диссидентами в иных социалистических странах и западными союзниками. Вацлав Гавел не имел в виду «уход в гетто» под этими параллельными структурами, а видел их как открытые и живые механизмы, излучающие энергию и привлекающие новых последователей. По словам оппозиционных словацких социологов 1980х, эти структуры были «островками позитивной девиации», которые, через некоторые время, попадут в «параллельный полис» Вацлава Бенды. И это не было интеллектуальной фантазией, а это был самый реалистичный метод политической деятельности в то время.

В последней, и самой противоречивой, части манифеста, Вацлав Гавел попытался применить свои методы анализа к современному западному обществу. Хотя он всегда видел «Запад» как совокупность эмансипированных и секулярных современных обществ, выросших из Эпохи Просвещения, давшей рождение также социализму и коммунизму, «Сила бессильных» доводит свой логический анализ до конца. Он написал о необходимости аналогичных перемен в западном обществе, если люди хотят преодолеть отчуждение и автоматизацию современного западного общества. Гавел считал, что из-за радикальных экспериментов диссидентов, эти параллельные структуры могут служить примером как «неформальные, небюрократические, динамичные и открытые сообщества — весь этот «параллельный полис» — каким-то зарождающимся прообразом или символической микромоделью тех имеющих глубокий смысл «постдемократических» политических структур, которые могли бы стать основой лучшего устройства общества?»

Это конечно странный пассаж от автора, который последние десять лет с трудом мог заставить себя выйти из дома, а путь за границу ему был закрыт. После Бархатной Революции эти слова стали красной тряпкой для тех, кто считали Вацлава Гавела радикальным скрытым леваком, утопистом или опасным радикалом, желающим взорвать основы западной либеральной демократии, как он уже это сделал с «реальным» социализмом. Вацлав Клаус, преемник Гавела на посту президента, конечно сказал перед гробом Вацлава Гавела о «принципиальном стороннике гуманизма, демократии и прав человека». Но через год он сказал менее хвалебные слова: «Вместо демократии он проповедовал элитарную постдемократию, вместе традиционных ценностей он призывал к разрушению современного общественного порядка. В идеях Гавела видятся скорее отголоски французского якобинства, чем британского классического либерализма».

Нужно признать, что это критика не совсем необоснованная, даже если обвинение в якобинстве явно ошибочно. Вацлав Гавел был всегда убежден, что наша современная цивилизация, в которую душевная пустота заменяется опорой на технологические решения, не имела будущего в долгосрочной перспективе. Но это ни левацкий радикализм, ни утопизм. Хоть даже данная революция не произошла, но она имела мало общего с «классическими» революциями. Если бы она произошла, то эта революция имела бы мало общего с радикальными революциями марксистов, якобинцев или маоистов, опиравшихся на организованные политические течения и не брезговавшие насилием. Но революция Гавела происходит внутри человека и общества и с минимальным участием политических структур. Нельзя назвать радикальной ремарку Вацлава Гавела о том, что «как этот бездушно работающий механизм, который он сам создал, неудержимо поглощает его, лишая всех естественных связей (например, «дома» в самом широком смысле слова, включая и понятие Вселенной)».

Несомненно, что проповедник неконфронтационной политики Гавел имел предвзятые взгляды на политические партии и в годы оппозиции, и в годы активной политической деятельности. Столкнувшись с миром политики, Гавел был вынужден принять и даже иногда хвалить роль политических организаций как двигателей перемен и источников политической энергии. В то же время, и через тридцать пять лет еще более правдиво, его возмущение «неподвижным механизмом застоявшихся, концептуально расплывчатых, недействующих столь целенаправленно массовых политических партий, управляемых профессиональными аппаратами и освобождающих граждан от всякой непосредственной личной ответственности… можно считать каким-то перспективным выходом или поиском путей, на которых человек снова обретает себя». Призыв Гавела к «реабилитации таких ценностей, какими являются доверие, открытость, ответственность, солидарность, любовь» выглядят наивными, но актуальными в наш век недоверия, безответственности, враждебности и разочарования. Аргумент Гавела о том, что авторитет «лидера» должен идти от их личностных характеристик, проверенных в реальных условиях, а не от их номенклатурного веса, вряд ли может быть истолкован как призыв к поиску «харизматичных и сильных лидеров».

Может или не может существовать постдемократическое общество Вацлава Гавела и может ли быть эталоном диссидентское общество, рожденное из отчаяния и выживающее благодаря доверию, любви, солидарности и ответственности? Этот вопрос необходимо рассматривать с критицизмом и даже некоторой долей скептицизма. С другой стороны, кризис современной демократии еще более очевиден сейчас, чем, когда она сохранялась благодаря наличию тоталитарных соседей. «Теперь лишь Господь Бог нас может спасти», — фраза Хайдеггер, которую цитирует Вацлав Гавел в «Силе бессильных». И Гавел провел остаток жизни в поиске этого Господа Бога.
Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • «Волк с Уолл-стрит» (2013)

    С деньгами вы и сами становитесь лучше В 1979 году Тинто Брасс снял «Калигулу» - фильм про человека, опьяненного абсолютной…

  • «Поймай меня, если сможешь» (2002)

    Как ты обманул экзаменационную комиссию в Луизиане? Фрэнк Абигнейл-младший – обычный подросток, который очень любит схитрить. Он то…

  • «Цвет ночи» (1994)

    Не стоит сбегать из-за неудачи с одним пациентом Раньше Брюс Уиллис жег напалмом, вспомните хотя бы «Крепкий орешек»,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments