Дмитрий Бондаренко (dm_bondarenko) wrote,
Дмитрий Бондаренко
dm_bondarenko

Category:

"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Ошибка)

Ошибка

Фистула. Дорогой друг!
Фоустка. Я вам не друг!
Фистула. Дорогой доктор! Правда – не только то, что вы думаете, но и то, почему, кому и при каких обстоятельствах вы это говорите.
«Уведомление»

Гавел был раздавлен новостью о смерти Яна Паточки, и винил себя в том, что именно он убедил философа стать представителем Хартии. Также он тяжело справлялся с тюремными условиями. Как и большинство новых заключенных, Вацлав Гавел начал испытывать симптомы Стокгольмского синдрома и стал немного психологически зависим от своего следователя – 40-летного майора Службы Государственной безопасности Чехословакии Мирослава Свободы.

Полиция выбрала следующую тактику психологической атаки на драматурга. Вацлаву Гавелу говорили, что Хартия 77 уничтожена и множество подписантов уже отреклись от своей фронды. Также, следуя приказам партийной верхушки, запретившей осуждать за подписание Хартии, чтобы избежать международной реакции, драматурга обвинили в преступном сговоре с двумя людьми – театральным режиссером Отой Орнестом и журналистом Иржи Ледерером, -  с целью нелегального переправить, с помощью иностранных журналистов, - документы Павлу Тигриду – одному из активистов «центров империализма» и агенту ЦРУ. Хотя основной контрабандой были мемуары Прокопа Дртины – близкого соратника Президента Бенеша, министра юстиции в свергнутом коммунистами Правительстве 1948 года и политического заключенного в 1950х, - которые нельзя считать подрывными материалами, но тайная манера их отправки, включающая помощь западных дипломатов, и имя получателя давали основание для привлечения к уголовной ответственности в соответствии с низкими стандартами коммунистического уголовного судопроизводства. Ледерер, Орнест и Тигрид имели еврейские корни, хоть даже последний и был католическим выкрестом, что давало возможности считать их действия «еврейским заговором», что было одной из любимых тем коммунистических обвинителей.

Вацлав Гавел понимал, что ему грозит тюрьма за дело, которые уже проиграло. В чисто кафкианской манере, как показано в протоколах, его долго не информировали по поводу того, в чем же его обвиняют - в контрабанде, в написании письма Густаву Гусаку или роли в учреждении Хартии 77? Возможность освобождения улетучивались с каждым продлением срока предварительного заключения и поэтому Вацлав Гавел стал, возможно первоначально невольно, участником переговоров с тюремщиками об условиях своего освобождения. 6 апреля, поддавшись слабости, он направил прокурору прошение об освобождении, где он признал, что его «порядочная инициатива» могла быть намеренно изменена иностранными СМИ и в обмен на свободу, взял на себя обязательства воздержаться от публичной политической активности и сконцентрироваться на своей творческой работе.

Служба Государственной безопасности Чехословакии получила признание и проинформировало заключенного о том, что его прошение «серьезно рассматривается» и может быть использовано для «политический целей». 22 апреля 1977 года Вацлав Гавел, находясь в крайнем отчаянии, добавил к своему прошению абзац о том, что он берет на себя обязательство воздерживаться «от организации коллективных инициатив или публичных заявлений, а также делать заявления от имени группы лиц (например, выполнять роль представителя Хартии 77).

Вацлава Гавела не сразу выпустили, а отправили в камеру, предварительно снова продлив срок его предварительного заключения, чтобы помучить его неизвестностью. К тому моменту, он понимал, что его выпустят (его признания не будут иметь цену в ином случае), но он также знал, что ему придется заплатить унизительную цену за свободу, как только его признание попадет в печать (а это должно было случиться).

Его предположения оказались верны, когда 20 мая 1977 года его выпустили из тюрьмы. Честь опубликовать прошение Вацлава Гавела пало на плечи государственному новостному агентству CTK и партийной газете Rude Pravo, опубликовавшим выдержки из протоколов допросов и назвали их «Письмом Вацлава Гавела генеральному прокурору Чехословакии».

Но Вацлав Гавел казнил себя намного больше, чем окружающие. Когда он писал письмо Товарищу Гусаку и участвовал в создании Хартии 77 он понимал во что ввязывается и осознавал, что попадет в тюрьму. То, что он делал не было спонтанностью или позерством. В то же время, нельзя обвинить Вацлава Гавела в трусости после того, как он выдержал годы слежки, угроз и публичного унижения.

Несмотря на это, Гавел сломался, и он сам не понимал почему. В «Заочном допросе» и «Письмах к Ольге» он писал о своем навязчивом желаниии понять, что послужило причиной для «провала», включая использование сложных психологических концепций, таких как «странное наслаждение» своим «благородным умом».

Правда может быть намного проще. Вацлав Гавел подсознательно понимал, что он стал жертвой тюремного шока, испытываемого многими заключенными, а также попался на удочку своего следователя, который не пытался прессинговать и угрожать, а воспользовался неуверенностью подследственного. В 20 допросах, прошедших между январем и маем 1979 года, Свобода воспользовался известной тактикой инквизиции, прогоняя подследственного по его биографии и заставляя вспоминать о его «преступлениях», чтобы поймать на несоответствие и вызывать у Гавела чувство неуверенности и вины.

К апрелю эта тактика начала бить по Гавелу. У него начались проблемы со сном, аппетитом и он начал терять вес. Психиатр скорее всего диагностировал бы сильную депрессию, прочитав хотя бы последний параграф признания Гавела: «В случае, если вы решите, что должен оставаться… под стражей… я прошу хотя бы одну вещь… чтобы моя жена могла отправить мен учебники и словари по иностранному языку, а также некоторую литературу на иностранных языках. Я привык работать интеллектуально и невозможность подобной деятельности порождает серьезную депрессию… Это позволит дать моей тюремной жизни творческое наполнение, которое поможет мне справиться с чувством депрессии, безнадежности и бесцельности, которым я поддался и которые, к моему стыду, я не могу контролировать никаким способом, кроме медицинского».

Письмо прокурору, написанное из-за отчаяния и ощущения безнадежности, только усилило депрессию Гавела. Он попытался отозвать часть письма и сохранить свое право на самовыражение, защиту несправедливо обвиненных и сохранить контакты с друзьями. Его единственная уступка – что он считает себя писателем, а не «профессиональный враг режима» не впечатлила бы власти.

Но Вацлав Гавел не мог отказаться от ранее написанного. Свобода добился письменного отказа от участия в деятельности Хартии. 22 апреля, во время очередного допроса, Гавел подтвердил его, но попросил возможность самому сказать об этом решении друзьям, а не печатать его в официальной прессе, «потому что меня не никто не просил делать этого обещания». Но все же это было обещание.

Информационный голод также добавлял пламя в огонь депрессии заключенного. Поэтому даже адвокат Гавела, господин Лукавец, убедил его в том, что боролся за проигрышное дело, которое давно осудили даже его коллеги. Вацлав Гавел поверил в это, судя по тому, что после освобождения он сразу спросил Павла Ландовского: «Так ты отрекся от всего?»

Лучшим доказательством того, что безволие Гавела было продиктовано депрессией, а не моральной слабостью, стала его деятельность после освобождения. Как и у многих, чья депрессия лечилась лекарствами, лишение препаратов приводит к гиперреактивности. Несмотря на то, что Вацлав Гавел оставался обвиняемым, которому грозило несколько лет лишения свободы, он продолжил свою оппозиционную деятельность, наплевав на все обещания обвинителям. Гавел продолжил винить себя за уступки, но он понял, что они были результатом давления и поэтому не имели ни юридической, ни моральной силы.

В сохранившихся полицейских протоколах, Служба Государственной безопасности Чехословакии признает свое намерение «максимально подавить деятельность Вацлава Гавела, пообещав возможное освобождение из-под стражи», а также «дискредитировать Вацлава Гавела, заявляя другим подследственным, что информация, полученная от них, была предоставлена Вацлавом Гавелом». Но тайной полиции не удалось в этом преуспеть. В течение пяти месяцев, множество членов Хартии было допрошено и они понимали психическое состояние Вацлава Гавела. Поэтому они поверили Вацлаву Гавелу, а не Службе Государственной безопасности Чехословаии.

26 мая 1977 года, Иржи Гаек – единственный оставшийся на свободе представитель Хартии 77, - выпустил заявление о том, что Хартия понимает причины отказа Гавела от роли представителя и осуждают попытки СМИ испортить репутацию честного человека. Поэтому государственная кампания очернения Вацлава Гавела дала ограниченный результат – те, кто видели слабость Вацлава Гавела в тюремном контексте, сохранили свою преданность, а те, кто считали Вацлава Гавела дьяволом во плоти, не нуждались в дополнительных аргументах.

Кажется, что единственным запутавшимся в случившемся был сам Вацлав Гавел. Он отчаянно пытался минимизировать ущерб, нарушая свое обязательство об исключении себя из публичной жизни. На следующий день после «публичного позора» он выпустил разъяснение о том, что он давал обязательство воздерживаться «от деятельности, предполагающей преступный характер», а Хартия 77 никогда не задумывалась как оппозиционная политическая платформа (и поэтому не может считаться преступной). 1 июня Гавел подал иск против журналиста Томаша Резака, распространявшего порочащие сведения на радиопрограмме «Кто такой Вацлав Гавел»? Он продолжал давать интервью о Хартии 77, преследовании оппозиционных интеллектуалов и о своем предстоящем суде. Вацлав Гавел был вдохновлен тем, что Хартия 77 продолжила свою работу и тем, что его сторонники объединились вокруг него, что позволило смягчить чувство вины.

И все же то прошение стало одним из самых главных воспоминаний Гавела, «один из самых худших эпизодов в моей жизни». Его реакция на ту уступка стало воплощением дилеммы в моральной философии, нашедшей отражение в пьесах, эссе и частных беседах. Этот эпизод оказал влияние на последующее поведения Вацлава Гавела. Прежде всего, Вацлав Гавел, никогда не бывший конформистом, четко разделить моральную составляющую того эпизода и его внешнюю оценку, включая со стороны уважаемых им людей. Конечно, внутри Хартии была оживленная дискуссия о поведении Гавела в тюрьме и последствиях, но большинство, за редким исключением, отнеслись к Гавелу с пониманием. Также Вацлав Гавел смог понять необязательность связи между моральной значимостью поступка и его реальных последствиях, что он позже отразит в «Протесте» - одним из его лучших эссе. Практически все, тогда и сейчас, согласились, что Вацлав Гавел не нанес вреда другим членам Хартии, он не отрекся от взглядов или подписи и он не стал осведомителем. Долгая дорога Вацлава Гавела к осознанию этого продиктована тем, что он, как Сизиф, вкладывал огромные бесплотные усилия в попытке защититься от обвинений, которых ему никто не предъявлял.

Наверное, в тот кризисный момент Вацлав Гавел, как и Ян Паточка, осознал о том, что его моральный компас независим от мнения других и реальных последствий, а зависел от внутренней идентичности, правдивости по отношению к себе и жизни в правде. Поэтому его моральное преступление было в обещании того, что он никогда не собирался выполнять. Хоть даже странно чувствовать вину из-за того, что кто-то солгал свои тюремщикам, что было принято друзьями, но все Вацлав Гавел долго не мог примириться сам с собой.

В последующие годы саморефлексии, Вацлав Гавел пришел к важному выводу – он не остался один на один со своей совестью. Странная независимость морального акта в глазах наблюдателя и даже отсутствие в необходимости иметь наблюдателя, а также невозможность спокойно проанализировать морального акта давала следующий результат. А именно то, что в нашем мире есть кто-то или что-то за рамками нашей повседневной жизни, что наблюдает и учитывает наши поступки. Поэтому рациональный Вацлав Гавел получил заряд духовности и трансцендентальности.

Другим важным выводом из того момента стало то, что Вацлав Гавел мог искупить свой поступок только путем возвращения к самому себе и возобновить свою чувство жизни в гармонии со своими взглядами и ценностями. Это чувство росло в нем с годами и поначалу он думал, что он сможет «попытаться стереть свой позор несколькими годами в тюрьме». Это было хорошей метафизической дилеммой – видел ли он свое заключение как наказание за свой «грех» или как логическое последствие возвращения к самому себе. Но также он понимал, что даже «это не смоет с меня окончательно клеймо позора».

Наконец, что забывается большинством биографов, Вацлав Гавел осознал свои пределы. Вацлав Гавел вышел из тюрьмы не только униженным, но и, что более важно, приземленным. Он понимал, что несмотря на все свое желание противиться злу, он не был супергероем, а был лишь обычным человеком, столкнувшимся с силами, который он не всегда сможет побороть. С того момента он стал более взвешенно относиться к последующим испытаниям и своей возможности их преодолеть. Эта мысль пришла к нему через несколько лет тюремного заключения. Выдранная из контекста цитата Вацлава Гавела «я готов отдать им пять лет своей жизни и ни дня больше» не нужно воспринимать буквально, потому что он бы смог отдать и шесть лет. Он продолжил сопротивляться, но не собирался становится мучеником, что говорит о внутреннем взрослении. Также он стал тем человеком, которого мы запомнили. Ранее Вацлав Гавел был также вежлив со всеми, но иногда задирист и даже высокомерен. Но потом он стал принимать всех людей, понимая их хрупкость и слабость.

Хоть даже до ноября 1978 года Вацлав Гавел не возобновил свою роль представителя Хартии, но он сразу возобновил участие в мероприятиях Хартии. Он был похож на диссидента на стероидах: «Я наверное был готов пойти на что угодно, со знатным духом истерии, чтобы «реабилитировать себя»».

18 октября 1977 года Вацлав Гавел получил четырнадцать месяцев условно за свое участие в контрабандной деятельности. В частных кругах он даже радовался этому «не слишком жесткому приговору», поскольку он мог «немного улучшить мою репутацию».

Но все же это было не так просто. Хоть даже Вацлав Гавел не попал в тюрьму, но Ота Орнест и Иржи Ледерер были приговорены к трем и трем с половиной годам лишения свободы, хоть даже Вацлав Гавел пытался спасти их, даже обращаясь к таким влиятельным людям, как Ян Верих. Также, в отличие от Орнеста и Ледерера, Вацлав Гавел не был обвинен в размещении своего письма Гусаку в западных газетах и авторстве Хартии 77. Скорее всего, условный срок Гавела, должен был, по мнению обвинителей, скомпрометировать Гавела и повесить на него ярлык коллаборациониста, чтобы расколоть диссидентское движение. Но из осужденных только Иржи Ледерер отсидел полный срок. Шестидесяти семи летний Ота Орнест, имевший проблемы со здоровьем, пошел на унизительное раскаяние на телевидении, чтобы получить досрочное освобождение по истечении шестимесячного срока заключения. Но Вацлаву Гавелу пришлось подождать чуть больше, чтобы успокоить свою совесть и реабилитировать себя в глазах других.
Tags: #Чехия, #биография, #переводы, Вацлав Гавел
Subscribe

Posts from This Journal “Вацлав Гавел” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments