?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Трехгрошовая опера)
dm_bondarenko
Трехгрошовая опера

Жизнь — шутка, и все тому подтверждение;
Я так подумал однажды, а теперь я это знаю наверняка.
Джон Гей «Моя собственная эпитафия»[1]

Возможно больше, чем у иных людей, жизнь Вацлава Гавела может рассматривать как компактная, логичная и целенаправленная история, но это не значит, что сам Гавел видел ее такой. Как и большинство иных событий в жизни, восстановления контакта Вацлава Гавела с окружающим миром после пяти лет самозатворничества стало довольно случайным событием. Что началось как театрально-политическое событие позже превратилось в полноценную комедию ошибок благодаря творческой энергии Вацлава Гавела и его друзей, а также первобытным и жестким действиям властей.

Как и все творчество Вацлава Гавела в ранние 1970е, написание «Трехгрошовой оперы» не давалось ему легко. В своих письмах, датированных 1973 год, он упоминает, что работает «над чем-то иным, а именно адаптацией старой пьесы». Он не назвал ни пьесу, ни автора, потому что может быть он боялся превентивных действий цензуры. Но ему не надо было беспокоиться.

«Трехгрошовая опера» Вацлава Гавела не более оригинальна, чем «Трехгрошовая опера» Бертольда Брехта и Курта Вайля, ибо они все брал вдохновение от одноименной балладной оперы Джона Гея. Даже идея о написании адаптации «Трехгрошовой оперы» не было идеей Вацлава Гавела, а пришла от бывших конкурентов по театральным подмосткам из актерской студии – Ярослава Вострого и Яна Качера. Они хотели помочь своему запрещенному коллеге, но после рассмотрения нескольких безумных схем, как, например, отправку ее в Швейцарию, а затем возвращение ее в Чехословакию под видом антикапиталистической швейцарской пьесы под чужим именем, но на момент завершения написания пьесы им пришлось отойти в сторону. Они боялись, что они могут скомпрометировать свою карьеру и карьеру своих коллег. Но смесь из альтруизма и театральной realpolitik перед лицом цензуры было отличным фоном для «Трехгрошовой оперы».

Вацлава Гавела сразу привлекла политическая сатира Джона Гея, высмеивающая британских политиков начала XVIII века, в особенности Премьер-министра Сэра Роберта Уолпола. Но Вацлав Гавел пошел еще дальше в рассмотрении вопросов коррупции и морального распада. В отличие от Бертольда Брехта, высмеявшего в своей пьесе богатых и влиятельных, Вацлав Гавел описал общество, где правда и справедливость вторичны, а члены этого общества, независимо от их статуса, взаимозаменяемы и постоянно занимаются предательствами и доносами. За исключением «честного» и обреченного вора Филча, нет никаких моральных различий между героями, будь они преступниками Пичемом и Макхитом или служителями правосудия вроде начальника полиции Локита. В пьесе Гавела служители закона не только более коррумпированы, чем преступники, но никто не может понять, чему они служат. Поэтому в балладе Джона Гея Вацлав Гавел нашел идеальную притчу для описания больного общества, где никто невиновен и все, намеренно или нет, замазаны в преступлениях.

Также Вацлав Гавел, в отличие от Бертольда Брехта, позаимствовал литературный язык из оригинала и вложил его в уста преступников. Как было сказано Нищим в опере Гея: «На протяжении всей пьесы вы могли наблюдать такое сходство в поведении сильных и слабых мира сего, что трудно решить, кто кому подражает в модных пороках - знатные джентльмены джентльменам с большой дороги или наоборот[2].».

В отличие от «Заговорщиков», Вацлав Гавел с удовольствием работал над «Трехгрошовой оперой», хотя он понимал бесплотность своих трудов. Осознавая невозможность контактировать с театрами и композиторами, он не мог проработать оперную часть пьесы и поэтому, в отличие от Гея, Брехта и Вайля, он решил перевести музыкальную часть пьесы в прозу, включавшую арии, дуэты, вариации и иные оперные элементы. Вацлав Гавел также заретушировал эмоциональную составляющую, заменив ее реалистичным, почти циничным, описанием. Он это сделал, чтобы избавиться от брехтовской тяжелой немецкой сентиментальности: «Может быть я предвзят и я не могу объяснить, что же бесит меня в профессиональной немецкой сентиментальности, отдающей душком бюрократичного юмора, приключений и поэзии». Отсутствие поэзии и огромная популярность первоисточника Гея и версии Брехта (которые ставились десятки тысяч раз) могли объяснить, почему минималистичная краткая черная комедия Вацлава Гавела не снискала популярности на Западе. Или может быть западная публика не могла понять общество, где «служат хорошо те, кто не понимают, чему они служат». Вацлав Гавел имел большие виды на «Трехгрошовую оперу» и неоднократно обращался за помощью к Клаусу Юнкеру и другим друзьям, но ни один из ведущих из театров не проявил интереса. В результате первая зарубежная постановка «Трехгрошовой оперы» состоялась в театре Стабиле в Триесте в марте 1976 года.

Пьеса, попавшая на задворки театральной истории, попала на первые страницы политической истории. Следуя абсурдным канонам, стечению случайностей, просчетов, наивности и хитрости, пьеса выступила катализатором событий. И, как часто в чешской истории, все началось с письма.

В марте 1975 года, после одной неудачной попытки, Вацлав Гавел сел и написал письмо чехословацкому лидеру Густаву Гусаку, мастерски воспользовавшимся советским вторжением для захвата власти. Густава Гусака не любили и презирали одновременно враги, союзники и население Чехословакии. Бывший политический заключенный, арестованный в сталинскую эпоху за «словацкий буржуазный национализм» не считался истинным коммунистом в Кремле. Оппортунист, пошедший против Дубчека, несмотря на прежнюю верность реформам, поэтому он получил клеймо предателя от большинства соотечественников.

Для написания письма не было четкой причины, скорее оно стало результатом общественного тупика. Нельзя сказать, что Вацлав Гавел пассивно провел прошлые годы. Он подписывал петиции в защиту политических заключенных, запрещенных писателей, открыл литературный салон и написал пять пьес, в той или иной степени критиковавших политический строй. Переехав в Градечек, Вацлав Гавел освободился от всесильного ока пражской тайной полиции. В отличие от большинства интеллектуалов, Вацлав Гавел не ждал поблажек от режима. Но он понимал, что пока не сделает первый шаг, власти не отреагируют. Это могло длиться долго и режим надеялся, что Вацлав Гавел сгниет у себя в Градечке. Они не собирались делать мучеников и они хотели сделать его бессильным и вычеркнуть из памяти. Создатели нормализации довели до совершенства метод забвения, потому для творца смерть носила множество форм. Поэтому Вацлав Гавел понимал, что ему нужно действовать.

Письмо Гусаку не было результатом сиюминутной работы. Если вы будете его читать, то видя его сухость и структурированность вы поймете, что это не было выражением отчаяния или криком протеста, а объявлением войны. Это намерение становится понятным с первых строк. Начав письмо со слов «Уважаемому Доктору», а не «Товарищу Генеральному секретарю», Вацлав Гавел намеренно нивелировал руководящую роль КПЧ и ее лидера.

Письмо было реализацией конституционного права на обращение. Оно предлагало Доктору, не обделенному умом и интеллектуальным любопытством, анализ настоящего состояния государства, а не сводки подхалимов и лизоблюдов.

Вацлав Гавел описывает психологическое состояние чехословацкого общества, движимого страхом за «жизнь, будущее или карьеру», хотя у этого страха нет четких основ. Источником страха является «система экзистенциального давления», выраженное в фигуре тайной полиции, «этого чудовищного паука, оплетшего все общество своей невидимой паутиной». Этот эффект хронического страха рождает безразличие, апатию и конформизм. Поэтому человек понижен до «существа, чей единственной целью является самосохранение». И все это осуществляется во имя «революционной идеологии, в которой центральную роль играет идея полного человеческого освобождения». Эта ситуация может привести только к «постепенной эрозии всех моральных стандартов, крушению порядочности и всеобщее уничтожение веры в значение таких ценностей, как правда, принципиальность, искренность, альтруизм, достоинство и честь».

Вацлав Гавел прекрасно понимал, что Уважаемому Доктору не было дело до того, что происходило с человеком или обществом, поэтому его поступок был особенно смел. По его мнению, систематическое выкорчевывание всего оригинального и личного в стране не может не привести ни к чему, кроме паралича, поражающего жертв и палачей. В стране был порядок, но не было жизни. Спокойствие было «спокойствием в морге или на кладбище».

Вместе с уничтожением любого движения, категория времени также потеряло значение. Впервые в письме Густаву Гусаку, Вацлав Гавел затрагивает тематику безвременья, к которой он будет часто возвращаться. Безвременье приводит к вакууму, который нужно заполнить. «Поэтому беспорядок настоящей истории заполнен порядком псевдоистории, автором   которой является не человек или общество, а официальный план. Вместо событий нам предлагают несобытия; мы живем от годовщины к годовщине, от праздника к празднику, от парада к параду, от единого съезда до единых выборов и обратно; от дня работников печати до дня артиллеристов и наоборот».

Вацлав Гавел цитирует второй закон термодинамики как метафору социального развала под руководством Доктора, но в тоже время он указывает на природу жизни, нацеленную на борьбу против энтропии. Несмотря на то, что автор не указывает реального срока, он уверен в победе определенной силы. «Пытаясь парализовать жизнь, власть парализует саму себя и, в долгосрочной перспективе, становятся неспособными парализовать жизнь». В конце концов жизнь яростно утвердит себя. И Гавел добавляет следующую фразу: «Если жизнь не может быть окончательно уничтожена, то история также не поддастся остановке».

Смотря сейчас, поражает дерзость заявления и точность прогноза Вацлава Гавела. Ведь это была Чехословакия 1975 года, в который были подавлены все бунтарские настроения, а реформы 1968 года похоронены. В коммунистическом мире остается только несколько протестных голосов. Американцы эвакуируются из хаоса и отчаяния Сайгона. Вскоре будут подписаны Хельсинские соглашения, возрождающие новую Вестфальскую систему. Эти соглашения легитимируют Советскую империю, гарантируют нерушимость ее границ и окончательно цементируют разделение Европы между Востоком и Западом. Эта погоня за стабильностью обманчиво выглядит заделом на вечное разделение. Но на самом деле новая Вестфальская система рухнет через четырнадцать лет.

Инициатива Вацлава Гавела не была первой. Он мог получить вдохновение от письма Александра Дубчека (на тот момент также ставший изгоем, находившимся под постоянным колпаком тайной полиции), написанного 28 октября 1974 года (дата создания Чехословакии) Парламенту Чехословакии. Эти два письма имеют ряд общих черт. Они содержали протест против постоянных нарушений прав человека, осуждают доминирующую роль тайной полиции в жизни общества и предупреждают о недопустимости атмосферы безразличия, доносительства, подозрений и страза.

После того, как первое письмо Дубчека было проигнорировано, они написал еще одного 2 февраля 1975 года, где повторил несколько тезисов прошлого письма и добавил новые факты о произволе тайной полиции. Возможно факт написания Дубчеком второго письма вдохновило Вацлава Гавела на присоединение к протестку.

Различия между письмами Дубчека и Гавела также важны, как и их сходства. В то время, как Александр Дубчек уделяет значительное внимание защите политики Пражской весны и пытается убедить вернуться к ней, взгляд Вацлава Гавела устремлен в будущее, когда жизнь возьмет свое у парализованных правителей. Если Дубчек надеется на реабилитацию и возвращение, Вацлав Гавел заявляет свой безоговорочный процесс. И пока Дубчек пишет о своих страданиях, Гавел пишет о страданиях общества в целом.

Что-то витало в воздухе, потому что весной 1975 года в Чехословакии произошло несколько публичных протестных акцией, включая письмо Жану-Полю Сартру от чешского философа Карела Косика, где он протестовал против грубого обыска своего дома, в ходе которого было конфисковано и уничтожено немалое число документов, включая рукопись его последнего философского труда на 1500 страниц. Еще было письмо Генеральному секретарю ООН Курту Вальдхайму от чешского литературного бунтаря Людвика Вацулика, где он протестовал против произвола тайной полиции. Также Зденек Млынарж, близкий соратник Александра Дубчека, заявил в ЦК КПЧ общий протест против политики государства.

Эти протесты были вызваны переговорами между дипломатами, приведшими к подписанию 1 августа 1975 года Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинские соглашения). Эти Соглашения выглядели попыткой затушить Холодную войну и западные представители заставили советскую сторону согласится на признание необходимости соблюдения прав человека. Несомненно коммунисты считали пункт о правах человека проформой, необходимой для получения западных уступок. Но на самом деле они дали оппонентам опасное оружие, которое позднее приведет к их уничтожению.

Режим ответил на протесты репрессивными мерами, допросами и обысками, коснувшимся, в основном, реформаторов и близких соратников Александра Дубчека в Праге, Брно и Братиславе. Но к Вацлаву Гавелу применили другой подход. Аппарата Густава Гусака вернул ему письмо с отметкой о непрочтении и обвинении в антикоммунистической пропаганде. Вацлава Гавела не вызвали на допрос и в его дом не пришли с обыском. Его вообще не трогали.

Но неверно (как некоторые) говорить, что полиция игнорировала Вацлава Гавела, просто прошло некоторое время до его регистрации в качестве оппозиционера. На самом он долгое время был «на карандаше», но его не трогали, пока он безвылазно сидел в Градечке. И тайная полиция никогда бы не проигнорировала оскорбления против лидера и строя, независимо от того, насколько они были вежливы и логичны.

На самом дело, высшие партийцы увидели серьезную угрозу в письме Вацлава Гавела. 18 апреля 1975 года, через десять дней после отправки письма, Политбюро, под личным председательством Густава Гусака, собралось для обсуждения, в том числе «антипартийной деятельности Дубчека и иных лиц». Была принята Резолюция № 150/75, которая поручала двум самым надежным аппаратчикам, Товарищу Фойтику и Товарщику Свестке, подготовить секретариату ЦК проект письма «со списком мер, принятых в ответ на письмо Вацлава Гавела». Нет причин сомневаться, что два товарища рьяно взялись за порученное дело. Поскольку была небольшая публичная огласка (Свестка был главным редактором Rude pravo, официальной партийной газеты), «меры» должны были дать максимальный публичный эффект.

Даже самые бестолковые сотрудники тайной полиции понимали, что Вацлав Гавел насмехался над ними, но они еще не были готовы преподать ему публичный урок. Скорее всего, секретариат ЦК КПЧ дал прямое указание тайной полиции пока не трогать Гавела. Но несомненно в течение лета и осени 1975 года готовилось жестокое возмездие. Когда пришел нужной момент, театр и политика Гавела стали тем местом, по которому ударит тайная полиция.

Вацлав Гавел имел соседа-друга или скорее друга, который был соседом Гавела. Его звали Андрей Кроб и он был тем самым добрым гигантом, который увидел, как Ольга машет на вокзале Вацлаву, когда они уезжали в армию. Позже Андрей начал работать техником в театре, и они встретились в Театре на Балюстраде, когда Вацлав Гавел был там драматургом. Именно Андрей сказал Вацлаву о пустой ферме по соседству с его домом, которая позже станет Градечком. Затем, где-то в 1973 году, Вацлав Гавел дал Андрею Кробу прочитать текст «Трехгрошовой оперы».

Узнав, что пьеса так и не была поставлена, Андрей Кроб, несмотря на шаткость своего положения в театре, решил поставить ее самостоятельно. Не слушая предупреждения своего друга, он собрал труппу из рабочих, осветителей, студентов и собутыльников, начавших читать текст и репетировать под чутким контролем автора. Вацлав Гавел был рад увидеть летом-весной 1975 года постановку своей пьесы, несмотря на любительский характер, в хлеву Андрея Кроба.

Несмотря на то, что феномен «домашнего театра» уже процветал в то время, «Трехгрошовая опера» не могла быть поставлена в комнате или амбаре. Андрей Кроб хотел сделать уличную постановку. Он вдохновился практикой девятнадцатого века по постановке местной интеллигенцией патриотических пьес в барах, гостиницах и ресторанах. Притворившись руководителем любительской труппы, желающей поставить «Трехгрошовую оперу», он получил разрешение поставить ее в гостинице, расположенной в сонном пригороде Праги. По иронии, раньше эта гостиница называлась «Бастилия». Именно в «Бастилии» 1 ноября 1975 года для трех сотен зрителей была представлена «Трехгрошовая опера». Среди зрителей в основном были родственники, друзья и знакомые актеров, а также Вацлав Гавел, одевший по такому случаю галстук и пиджак.

Большинство актеров согласились, что это был одним из их самых значительных опытов. Подавляющее число зрителей назвало это одним из лучших представлений в их жизни. Вацлав Гавел считал эту постановку одной из своих самых больших удач, даже превосходящую международные премьеры. Среди недовольных были только представитель муниципалитета, учуявший враждебный характер пьесы, но по тупости посчитавший ее постановкой о французской истории, и Андрей Кроб. «Для меня эта постановка состояла из ляпов, подъемов занавеса в неверный момент, забытых строк и волнения. Но сейчас я понимаю, что это было не из-за плохой пьесы, а из-за того, что мы ее ставили в таких невероятных условиях».

Невозможно сегодня узнать, получили ли все участники постановки делаемое, но Вацлав Гавел ожидал эффекта вброса определенной вещи на вентилятор. С другой стороны, они не занимались ничем незаконным или политическим, и они выполнили условия разрешения о нераспространении билетов и частном характере постановки. Но большинство участников понимали, что автор не только попал в список запрещенных, но и недавно написал письмо Уважаемому Доктору Гусаку. И Вацлав Гавел прочитал свое письмо во время репетиции, чтобы дать понять труппе во что они ввязались.

Учитывая большое число людей в репетициях и подготовке постановки, трудно поверить, что никто из сотрудников тайной полиции или их осведомителей не узнал заранее о постановке. Скорее всего они узнали, но не посчитали ее значительной. Или они решили разрешить постановку, чтобы приструнить неуправляемого драматурга и его друзей. В таком случае они решили просто подождать и разыграть свою версию «Трехгрошовой оперы».

Возможно в первый раз полиция показала психологическое понимание своего противника и, несмотря на аморальность, увидели способ его побороть. Начиная с того, как Вацлав Гавел подставил шею под топор, атаковав самого могущественного человека в стране, они понимали, что он не боялся или настолько боялся страха, что его не запугаешь психологическими или физическими угрозами. Но они также учуяли его гипертрофированное число ответственности и склонность обвинять себя за неудачи других. Поэтому они должны были бить других, чтобы достать до Вацлава Гавела.

Поэтому это может быть единственным объяснением, почему ответ на одиночную любительскую постановку был настолько жестким. Проведя несколько дней за анализом доносов и идентификацией зрителей, тайная полиция сначала вызвала Андрея Кроба на два изнурительных допроса, занявших восемнадцать часов. По словам Кроба, некоторые вопросы полиции были взяты из текста «Трехгрошовой оперы», что позволило ему отвечать репликами Локита. Затем тайная полиция начала вызывать других актеров и зрителей, и начались репрессии. Несмотря на то, что параноидальная коммунистическая полиция не смогла собрать достаточно доказательств для возбуждения уголовного дела, им удалось добиться увольнения Кроба и нескольких других людей. Кто-то лишился водительских прав. Детская пьеса была запрещена, потому что среди ее зрителей было несколько человек, посмотревших постановку «Трехгрошовой оперы». Кто-то из зрителей попал в черный список, например такие друзья Вацлава Гавела, как Ян Гроссман, Павел Ландовский, Власта Храмцова и Ян Тршиска, что обрекло их на безработицу или участь прислуги в провинциальных театрах. А Яну Тршиску пришлось переехать с семьей в Лос-Анджелес.

Но все не закончилось этом. В последующие недели состоялось несколько встреч между представителями властей и руководителями театров, в которых последние были обвинены в попустительстве «провокации» и предупреждены о серьезных последствиях для таких, как Вацлав Гавел и чешского театра в целом.

Исходя из этого, разрешение постановки «Трехгрошовой оперы» выглядело осознанным поступком. Последующее обвинение Вацлава Гавела, Андрея Кроба и их соратников в ужесточении цензуры над театрами должно было, по мнению властей, рассорить бунтарских интеллектуалов и всех остальных, чтобы еще больше изолировать Вацлава Гавела. Действительно, множество посредственных и даже несколько одаренных актеров обвинили Вацлава Гавела в соучастии в действиях цензуры по удушению остатков творческой свободы. Некоторые посчитали Гавела бесшабашным искателем приключений и позером, а себя считали охранителями остатков свободы, несмотря на падение своего морального облика. Поскольку они боялись читать пьесы Вацлава Гавела, они не осознавали, что они повторяли измененную версию финального монолога Макбета: «Что же сучится, если откажусь от этого предложения (сохранить свою жизнь)? Я буду выглядеть тщеславным эксгибиционистом, который решил поиграть в совесть мира; я пожертвую собой за что-то во что никто не верит, кроме меня…».

Судя по такой же реакции от более известных актеров и режиссеров, некоторые из которых называли себя друзьями Вацлава Гавела, и о факте того, что даже такие близкие друзья, как Ян Тршиска начали сторониться, но не отрекаться от Вацлава Гавела, полиция достигла тактического успеха. Но, судя по последующим событиям, они потерпели стратегическое поражение.