?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Гостиница в горах)
dm_bondarenko
Правила проживания в гостинице обязательны для всех.

Потеряв в апреле 1969 года всяческие иллюзии о ближайшем будущем, Вацлав Гавел точно подметил свою судьбу в течение последующих пяти лет: «Тогда, когда мы чувствуем, что рушатся наши привычные вещи и мы теряем возможность влиять на внешние события и продвинуть свой общественный статус, мы начинаем намного больше ценить друзей. Небольшое «пространство» дружбы по-прежнему позволяет нам свободно выражать свою точку зрения, озвучивать свои мысли и рассказывать о результатах своих похождений, а также сохранить остатки привычного образа жизни, мышления, языка – иными словами, остаться самими собой».

Спустя год, Чехословакия начала сползать к долгой эпохе никчемности и депрессии. Лишь те немного, кто не жил в Чехословакии начала 1970х, не смогут понять это помутнение и ступор, напоминавшее нахождение пациента под анестезией. Подавление Пражской весны не походили на кровавую расправу над Будапештским восстанием 1956 года и не на последующую управляемую венгерскую демократизацию. Товарищ Гусак пошел иным путем.

На самом деле, объем репрессий был огромен, несмотря на их косвенный характер. Дюжины людей оказались за решеткой. Десятки тысяч людей покинули страну навсегда. Также более 300 000 тысяч был исключены из Партии не за активную поддержку либеральных реформ, а скорее за неспособность или нежелание отречься от ереси и пойти на унизительный акт общественного раскаяния.

Стратегия «нормализации», получившая свое название в контролируемых цензурой СМИ, смогла создать фасад «нормальной» жизни. Люди ходили на работу и смотрели телевизор по вечерам, дети рождались и поезда приезжали более-менее вовремя.

Но за фасадом была почти полная остановка общественной жизни. Дискуссии последних нескольких лет были заменены безоговорочной поддержкой генеральной линии партии. Все независимые организации и ассоциации были распущены, все независимое мышление попало под запрет. Книги были вычищены от всех намеков не независимую мысль, несоответствие официальной идеологии. Красивые старые кварталы и центры городов были снесены для постройки огромных многоквартирных домов, где люди могут быть эффективно расселены и где можно будет организовать за ними эффективную слежку. Заграничные поездки стали доступны лишь немногим избранным, и выездная виза стала необходима даже для поездки в социалистическую Югославию.

Понятно, что люди пытались заткнуть эту черную дыру в своей частной жизни. Одним из подобных средств послужил расцвет «дачной» культуры, потому что люди мечтали получить личное место для себя и семьи, где они могли осмысленно тяжело потрудиться на выходных, чтобы придать какое-нибудь значение своей жизни. Также люди начали заполняли бары, где можно было написать дешевым и отличным пивом или дешевым и отвратительным вином. Нельзя забыть о довольно свободных сексуальных нравах. Сочетание этих элементов приводило к бесконечному числу вечеринок и иных мероприятий, направленных на наиболее бессмысленную и приятную трату времени. Особую славу получили такие места, как клуб Junior, недалеко от дома Гавела, где всегда можно было найти собутыльника или любовницу. Также был часто посещаемый Вацлавом Гавелом «салон» в доме Иржи Мухи, сына Альфонса Мухи, которым руководила его любовница Марта Кадлечикова, славившийся историями оргий и политических интриг, некоторые из которых недалеко отошли от истины. Было Общество, целью которого было летописание своей истории на итальянском, несмотря на то, что практически никто из членов Общества не знал итальянский, и обеспечение встреч с девушками, именуемыми «вспомогательными и взаимозаменяемым женским корпусом». Также был Клуб воздушных шариков, члены которого редко запускали воздушные шарики, но проводившие ежегодные балы, которые посещал и Вацлав Гавел. Самым старым, известным и элитным был клуб художников, режиссеров и спортсменов под названием «Палитра Родины». Среди мероприятий клуба, включающих формальные балы, хоккейные матчи, было также ралли Монте-Родина, включавшее среди гонщиков водителя большого черного Мерседеса, похожего на мексиканца, но бывшего никем иным, как Вацлав Гавел.

Можно было окончательно придаться этому декадентскому образу жизни и некоторые пошли на это, и поплатились. Среди таких людей были такие друзья Вацлава Гавела, как Павел Юрачек и Йозеф Вылетал, не дожившие до пятидесяти лет.

Но для большинства людей декадентство давало лишь временную отдушину, и оно не могло дать избавление от атмосферы безысходности и безвыходности. Ваш покорный слуга помнит, что он думал, что такой образ жизни будет длиться вечно – ходить с одной вечеринки на другую, напиваться с одними и теми же людьми, спать с абсолютно незнакомыми девушками и просыпаться с любым чувством, начиная от похмелья и безразличия до экзистенциального отчаяния.

Подобный образ жизни накладывал свою печать на чувство самоуважения и дружбы, даже среди старых друзей. К концу 1971 года Вацлав Гавел, вместе с Яном Немцем (с которым Гавел написал сценарий для фильма «Сердцебиение), Павлом Юрачеком и Йозефом Вылеталом, начал регулярные попойки, которые они окрестили «Свободными вторниками». Затея плохо закончилась, когда Ян Немец, подавленный из-за ухода жены – известной певицы Марты Кубишовой, - вместе с Павлом Ландовским украли, или по их словам «одолжили», любимый Мерседес Вацлава Гавела и несколько дней отказывались вернуть его хозяину, пока это не дошло до оскорблений и драк. В доме Мухи и иных местах, Павел Ландовский, все еще имевший возможность сниматься, издевался над Вацлавом Гавелом и Павлом Юрачеком, уже попавшим в «черные списки», как над инженерами своих неудач, теперь усиленно игравшим роль мучеников. Один из биографов опирался на сомнительный источник из архивов тайной полиции, описав то, как на вечеринке Павел Ландовский раскритиковал Вацлава Гавела как эксгибициониста и человека, не понимавшего, какой вред соотечественникам приносит его деятельность.

В первой половины 1970х Вацлав Гавел был участником и наблюдателем этой жизни. Он участвовал в большом количестве вечеринок, большинство из которых проводилось в Градечке, но он никогда не поддавался деструктивному желанию забыться. Поскольку первоначально преследовали только бывших коммунистов, а Вацлав Гавел никогда не был членом партии, его объявили врагом социализма и подвергли слежке, периодическим задержаниям и допросам, но ни разу не подвергали уголовному преследованию или лишали свободы. Его пьесы больше не ставились в театрах и их удалили из всех библиотек. Написанный совместно с Яном Немцем сценарий нуара «Сердцебиения», основанный на старом совместном комиксе, о спасающей жизни операциях по пересадке сердца приводящие, в аморальном мире, к оргиям жестокости, был написан для международного проката, но так и не был реализован. «Сердцебиение» не было особо выдающимся сценарием, почерк Гавела виден только в нескольких моментах, а в основном он выглядел как плод парной белой горячки. Вацлав Гавел потерял работу, но благодаря заграничным роялти, аккуратно посылаемым его немецкими агентами, он мог обеспечить себе пристойный образ жизни. Уехав в Градечек, Вацлав Гавел смог оторваться от полицейского надзора и удушающей атмосферы Праги. Он, вместе с женой, отремонтировали дом, провели центральное отопление и горячую воду, оборудовали несколько спален и кабинет с видом на сад, а также стали пускать друзей и соратников. Благодаря своим валютным доходам, Вацлав Гавел мог себе позволить не только черный Мерседес, но и покупки дефицитных товаров в валютных магазинах, которыми они щедро угощал своих друзей. Он также приобрел новейшую стереосистему. Первоначально, до его знакомства с музыкальным андеграундом, Вацлав Гавел любил Джонни Кэша и Берта Бакарака. Поскольку он теперь стал нежеланной фигурой и многие его бывшие друзья отвернулись от Вацлава Гавела, группа в его доме стала сплоченной и состоявшей только из близких друзей. Но иногда количество гостей превосходило все разумные пределы, в особенности в летние месяцы, и Вацлаву Гавелу приходилось писать не очень вежливые письма: «Летом некоторые мои пражские друзья проводят все время в моем доме, но большинство из них говнюки».

Постоянные вечеринки также позволили Вацлава Гавелу предаваться еще одному своему хобби – кулинарии. Как всегда, Вацлав Гавел подошел к кулинарии со всей серьезностью, изучая технику, обмениваясь советами и запрашивая заграничных друзей присылать продукты, которые было невозможно достать в Чехословакии. В целом, он предпочитал экспериментировать, а не следовать традиционным рецептам, что иногда приводило к сомнительным результатам. Павел Когоут, также разделявший кулинарное хобби Вацлава Гавела, вспоминал, как они вдвоем в доме Когоута, попытались повторить рецепт блюда для эфиопского императора из книги Богумила Грабала «Я обслуживал английского короля». Не имя возможности приобрести верблюжатину, им пришлось взять индейку. Но они так и не смогли попробовать свое творение, потому что устав от готовки они пошли перекурить и по возвращении увидели, что их собаки уже съели их предполагаемый кулинарный шедевр.

Большинство гостей в Градечке были писателями и драматургами. Некоторые из них были нонконформистами и не имевшими возможность опубликоваться писателями и поэтами из кафе Славия, такими как Ян Владислав. Также дом Гавела посещали друзья Гавела из других чешских городов, как Йозеф Сафарик и Иржи Кубена. Иную категорию гостей составляли недавно исключенные «неверные» коммунисты, как Павел Когоут, Александр Климент и Иван Клима. Как и многие писатели, они желали публики, и читали гостям Гавела свои произведение, чтобы компенсировать отсутствие иных читателей. Ироничные записи в гостевых книгах Градечка, пережившие обыски тайной полиции, но утерянные в результате послереволюционного хаоса, позволяют увидеть единение талантов.

Но, цитируя цитату из Джона Леннона, та эпоха «ни черта не стоила». Он и большинство друзей ощущали, как «варились в собственном соку». В целом, Вацлав Гавел был довольно активным писателем, но процесс написания не был для него легким или безболезненным. Он обычно читал и думал днем, а затем писал до поздней ночи, редко прерываясь, даже если дом был полон гостей. Поэтому Вацлав Гавел обычно спал долго, под охраной Ольги, а гостям приходилось развлекаться самим по себе.

Большинство пьес было написано за несколько дней, некоторые даже были написаны за несколько дней. Он обычно писал их с прицелом на определенный театр и, иногда, на актеров. Теперь Вацлав Гавел фактически писал пьесы для себя: «Пьеса, написанная для опосредованного зрителя и «вечности» чаще всего никем не принимается и вычеркивается из истории». Фактическое отсутствие связи с театром и публикой затормозило творческий процесс Вацлава Гавела. Несмотря на то, что дом имел все необходимое для жизни и работы, он по-прежнему испытывал затруднения: «Мне трудно работать, потому что я компанейский человек, не привыкший жить годами в относительно комфортабельной изоляции. Это на первый взгляд не затрагивает меня, потому что я не хожу по дому с глазами побитой собаки… Я живу полной и, можно сказать, счастливой жизнью…» Но все же… Проблема писателя заключается не в его изоляции, а в коматозном состоянии общества, неспособном пережить шок вторжения и последующих репрессий: «Внезапно вместо потребности смеяться, все почувствовали желание кричать». Для описания этой атмосферы Вацлаву Гавелу понадобился иной подход. Чувствуя угрозу, он перешел на эзопов язык. Если «Праздник в саду», «Уведомление» и «Трудно сосредоточиться», несмотря на всю абстрактность, содержат точные отсылки к тогдашнему обществу, то действие следующих трех пьес – «Гостиница в горах», «Трехгрошовая опера»  и «Заговорщики», - происходит за пределами Чехословакии.

В «Заговорщиках», начатых в 1970м и окоченных в 1971м, у Вацлава Гавела была очевидная цель написать метафору подозрений и паранойи, призвавшей огромную армию для сокрушения наивных попыток реформ, а затем заставившая бывших реформатов участвовать в чистках своих бывших товарищей. Вдохновение для пьесы было получено из политического реального спектакля, шедшего по всей стране.

Пьеса рассказывает о нескольких героях в хрупкой демократии, недавно избавившейся от диктатора, занимающихся взаимным подпитыванием страхов. Сначала, они обсуждают способы защиты молодой демократии и новых свобод. Постепенно они начинают сомневаться о своей роли в демократии, а также подозревать друг друга в предательстве.  По мере нарастания жесткости разговоров об угрозах демократии, тон дискуссий об их предотвращении становится более заговорщическим. Или лучше так сказать – чем более заговорщическими становятся разговоры, тем более зловещими становятся разговоры об угрозах демократии. В конце концов, после череды предательств, заговорщики свергают демократию и призывают единственное лицо, способное подавить хаос и восстановить стабильность – старого диктатора.

Следуя духу того времени, пьеса полного кафкианского абсурда, но лишена традиционного игривого юмора Вацлава Гавела. Некоторые приемы в пьесе, как использование скрепки в качестве инструмента пытки, отдают шаблонностью. Структура пьесы также предсказуема, и конец пьесы понятен еще на ее первых страницах.

«Заговорщики» не снискали особой любви публики и сам автор отрекся от нее как «от пережаренной курицы». Но причины таились не только в шаблонности пьесы. В этой пьесе Вацлав Гавел критиковал разницу между политическими целями и способами их достижения, приводящей к ситуации «ничего не ново под Луной». Эта ситуация может быть отнесена не только к 1968 году, но и к иным срежиссированным политическим реформам. Но в 1971 году слово перемена выпала из популярных слов чешского лексикона. В тот год Чехословакия вошла в эпоху паралича, именуемого «нормализацией». Любая перемена, включая неполитическую, считалась подрывной деятельностью. Но на тот момент все пьесы Вацлава Гавела были про несостоявшиеся бунты, реформы и перемены. Теперь Вацлаву Гавелу предстояло научиться писать о невозможности перемен.

Как всегда, Вацлав Гавел прекрасно понимал, что он хотел написать и почему ему не удалось этого добиться. Это понимание было проиллюстрировано в сорокастраничном комментарии к «Заговорщикам», написанном в августе 1972 году в качестве инструкций для зарубежных постановок («они не совсем понимают пьесу, и она им особенно не нравится»), но этот комментарий также позволял автору понять механизм своих действий.  Это один из немногих случаев, когда пьеса вышла «глупее» автора. Но в конце концов это был комментарий, показывающий политическую эволюцию Вацлава Гавела и объясняющий его недоверие к политике, сопровождавшее его даже в годы президентства. Поэтому этот текст не только комментарий к «Заговорщикам», но и манифест его антиполитических взглядов.

Склонность Вацлава Гавела к абстрактному мышлению приводила его к применению своих выводов, взятых от опыта Пражской весны и последующих дней, ко всем политическим системам, включая демократическую. «Заговорщики» (и комментарии к ней) не относятся исключительно к «происходящему в стране, после свержения Дубчека и начала «нормализации» Гусака», а относится к человеку в целом, на Востоке и Западе, а именно к угрозе потерять идентичность. Эта пьеса о «показе зла» через диалоги героев: «Что бы наши герои не говорили, были бы эти слова верными или неверными, верят ли они в свои слова или нет, их реплики имеют одну общую черту – они неполны, пусты, слишком абстракты и красной нитью проходит вопрос об их искренности и обязательности».

Природа наблюдений Вацлава Гавела, а также отсутствие четкой взаимосвязи между событиями в Чехословакии и пьесе, символизирует более амбициозную цель драматурга – показать кризис идентичности как главную «метафизическую болезнь» современного человека через разбор политической ситуации.

Пьеса Гавела может быть не особо интересной и не получившей, по словам автора, ничего больше, чем немного вежливых аплодисментов. Но комментарии к «Заговорщикам» обнажают политическую эволюцию Вацлава Гавела. Главной чертой Гавела было недоверие ко всем политикам, включая себя, и эта тематика периодически мелькает в его речах.

Относительная слабость пьесы и недовольство автора было продиктовано частично тем, что впервые в жизни в Гавел не смог отшлифовать свою идею вместе со зрителями. Это помогает понять, как его жизнь и творчество было связано от диалога, играющего основную роль в его пьесах, некоторых книгах («Заочный допрос», «В Град и обратно», «Летние размышления», «Письма к Ольге») и огромном объеме корреспонденции. Также это помогает объяснить, почему его уверенность в себе и творческая энергия погасали, когда он лишался возможности диалога (как в первой половине 1970х) или позволил политической должности стать барьером между ним, друзьями и публикой.

С суровой решительностью Вацлав Гавел сел писать пьесу, в которой не происходит ничего. «Гостиница в горах» - «экзистенциальная болтовня», законченная в 1976 году, писалась пять лет, в течение которых автор бросал ее, переписывал ее. Эта пьеса дождалась своей премьеры в 1981 году в венском Бургтеатре, когда автор сидел в тюрьме, а первая чешская постановка состоялась только после Бархатной революции. В «Гостинице в горах» задействована дюжина героев, находящихся на террасе какой-то горной гостиницы, в которой они проводят пять актов за болтовней, воспоминаниями, воровством реплик, предательством, мыслями о безнадежных отношениях и нападками друг на друга за незначительные прошлые прегрешения. Все они находятся под жестким контролем какой-то неопределенной силы. «Правила проживания в гостинице обязательны для всех» - первые слова директора гостиницы Драшара, но зритель не видит ни одного писаного правила. Также мы не можем понять, были ли эти слова первыми, сколько герои живут в этой гостинце и собираются ли они жить там дальше? Несколько героев высказывают желание покинуть гостиницу, но в следующем акте они остаются в стенах гостиницы. Пьеса происходит «в настоящем времени», но у зрителя нет возможности определить время и срок действия пьесы. В каждом из актов упоминается празднование дня рождения директора гостиницы, которое должно произойти через пять дней или завтра, но мы не понимаем, какой срок прошел между актами – год или меньше? И вообще срок является необязательным элементом пьесы – нет сюжета, катарсиса, противостояния. Каждый герой «варится в собственном соку». Политическая реальность находится за рамками пьесы, но остается в качестве угрожающего мотива[1]:

ОРЛОВ. Можно вас кое о чем спросить?
ПЕХАР. Давайте.
ОРЛОВ. Вы не боитесь иногда?
ПЕХАР. Я? Чего?
ОРЛОВ. Ну так, вообще...

Именно так в то время ощущали себя жители Чехословакии. Поэтому «Гостиница в горах» прекрасно отражает настроение того времени, «бесплотный туман». Когда позже Вацлав Гавел рассказал сюжет пьесы своему сокамернику и спросил его, что бы он подумал после просмотра пьесы, сокамерник ответил, «что он бы подумал, что я фальшивка, пытающаяся его высмеять». Если «Гостиница в горах» была также попыткой освободить себя от «одной из страстей… финального свода всех испробованных методов и проверки граней их возможностей», то это была не самая удачная попытка. Но в другом аспекте пьеса получилась удачной. Вацлаву Гавелу удалось испытать лимиты никчемности, бессмысленности и инерции и он понял, что не сможет идти дальше таким путем. Если бесплотный туман должен преобразиться во что-то осмысленное, то кому-то нужно начать это делать.