?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский" (Окаянные дни)
dm_bondarenko
Над Человеком Людоед
Немало одержал побед,
Но по-людски вести беседу
Еще учиться Людоеду:
Намаявшись кромсать и жечь,
Пытается сказать он Речь
Стране, сожженной накануне,
Но лишь, рыча, роняет слюни.
У.Х. Оден «Август 1968 года»[1]

21 августа 1968 года оказало двоякое влияние на современную чешскую историю. С одной стороны, эта дата символизирует подавление и разгром реформ Пражской весны с помощью одного из самых массовых вторжений в европейской истории, за которой последовало двадцать лет «нормализации». С другой стороны, эта дата символизирует одну из крупнейших акций неповиновения к правящей идеологии, а также уничтожения любых претензий на ее легитимность. Только в тот момент, когда все показалось утерянным, люди объединились и выразили свои истинные мысли. В течение конца августа 1968 года не было важно, был ли человек сторонником коммунистов-реформаторов, оппонентом коммунистов или пламенным патриотом. Насилие ощущается одинаково, независимо от политических взглядов.

Именно это ощущение вывело Вацлава Гавела из его состояния летней спячки и заставило его окунуться в самую гущу активности. Как всегда, Вацлав Гавел мог позволить себе пассивность и незаинтересованность в хорошие времена, но если происходило бедствие, то в игру вступало его гипертрофированное чувство ответственности.

По случайному стечению обстоятельств, у Вацлава Гавела и Яна Тршиски шок от вторжения был разбавлен сильным похмельем, что, как ни странно, мобилизовало их писательские и ораторские способности. Они предложили свои услуги либерецкой станции Радио Чехословакии и участвовали в подготовке телевизионных программ. В течение следующей недели именно радио было первой линией обороны в Либерце и остальных городах Чехословакии.  Радио- и телестудии были переведены в иные места и использовали резервные волны, чтобы затруднить их вычисление. Как только радио- или телестанция были засечены и отключены, в течение нескольких часов создавалась новая станция. Это позволило, на некоторое время, сбить с толку советские войска. Они были готовы к городским сражениям и террористическим атакам, но не к такому сопротивлению.

Вацлав Гавел, который позже не питал особого желания участвовать в коллективной мифологизации той августовской недели, все же признал свое восхищение этой «совместной солидарностью», выражавшейся в малых и крупных актах взаимовыручки, защиты и творчества.

В одном из первых эфиров в Либерце, состоявшемся в течение нескольких часов после вторжения, Вацлав Гавел призвал к помощи внешний мир. Но он поступил реалистично и не стал призывать страны НАТО и США, расквартированные в 200 километрах на западе, а призвал своих коллег и друзей, писателей и критиков осудить это вторжение: Гюнтера Грасса, Ганса Магнуса Энценсбергера, Хельмута Хейсенбюттеля, Кеннета Тайнена, Макса Фриша, Кингсли Амиша, Джона Осборна, Арнольда Вескер, Фридриха Дюрренматта, Жана-Поля Сартра, Луи Арагона, Мишеля Бютора, Эужена Ионеско и Евгения Евтушенко. Конечно это выглядело странно – призвать интеллектуалов сопротивляться вторжению, но у Вацлава Гавела была своя логика, основывающаяся на той роли, которую сыграли писатели и интеллектуалы во время Пражской весны: «Они были среди первых, побудивших народ к политической активности. Несомненно, оккупанты включат их в число первых, привлеченных к ответственности и лишенных свободы». В этой оценке он не ошибся. И также большинство писателей, к которым он обратился, опротестовали это вторжение.

Единственный раз в своей жизни Вацлав Гавел подал голос в поддержку Коммунистической партии. 26 августа 1968 года в Либерце появилась подробная инструкция о том, как воспринимать оккупацию и вести себя с оккупантами. Оно было совместно подписано региональным правительством и региональным отделением Коммунистической партии Северной Богемии, но перо принадлежало Вацлаву Гавелу: «Относитесь к присутствию иностранных войск также, как вы бы отнеслись, например, к природному бедствию: не пытайтесь договориться с ними, также как вы бы не пытались договориться с проливным дождем, а пытайтесь бороться с ними, как с дождем: используйте свою находчивость, ум и фантазию. Кажется, что враг также бессилен против этих приемов, как и дождь против зонта. Используйте против врага каждый способ, который он не ожидает: не показывайте ему никакого понимания, высмеивайте его и показывайте ему всю абсурдность этой ситуации. Если в определенный момент вам кажется, что целесообразнее вести себя как гусит, то ведите себя как гусит, а, если, с другой стороны, вам кажется более целесообразным вести себя как Швейк, то ведите себя как Швейк».

Чудо «совместной солидарности» продержалось в течение недели. Когда Дубчек и иные коммунистические лидеры вернулись со слезами на глазах и с подписанной капитуляций из Москвы 29 августа 1968 года, то наступила новая эпоха. Эта эпоха не сразу началась, потому что сопротивление, протесты и солидарные действия длились еще два года. Но после 29 августа 1968 года началась обратная реакция, начавшаяся с бесконечных уступок и отступлений, похоронивших надежды населения: «Корабль потихоньку шел под воду, но пассажирам разрешалось кричать о происходящем».
В сентябре 1968 года в игру вступило прощание с иллюзиями. Это прекрасно иллюстрируется второй частью типограмм Вацлава Гавела, датируемая «печальными днями» сентября 1968 года. Слоганы на каждой чешской стене превратились в тавтологию. «ГУМАНИЗМ, СВОБОДА, ДЕМОКРАТИЯ, ПАТРИОТИЗМ, ПРЕДАННОСТЬ И ЕДИНСТВО» дополнялись «печеньем для Дудчека». В другой типограмме он сделал небольшую вариацию на тему Десяти заповедей:

Я не буду упоминать имя Господа всуе,
Я не буду прелюбодействовать,
Я не буду убивать,
Я не буду воровать,
и в национальных интересах
Я не буду заниматься политическим журнализмом.

Один за другим, члены объединенного фронта ненасильственного сопротивления начали рушиться. А среди главных реформаторов, перевезенных в Москву и после четырех дней «переговоров», вынужденных капитулировать, только Франтишек Кригель, ветеран Испанской гражданской войны, отказался подписать соглашение о «временном» размещении советских войск на территории Чехословакии. Только четыре депутата Парламента Чехословакии отказались проголосовать за соглашение между Чехословакией и СССР, фактически легализующем оккупацию. Постепенно, народ понимал, что он остается сам по себе. Но все же протесты продолжались. В ноябре 1968 года студенты начали забастовку против оккупации и за продолжение реформ. В январе 1969 года студент-философ Ян Палах совершил самосожжение на Вацлавской площади, что вызвало демонстрации по всей стране. Как и многие другие, Вацлав Гавел высказал свои эмоции по телевидению. Но в отличие от других, Вацлав Гавел не поддался коллективному бессознательному и не начал плакать, высказывать отчаяние или бессмысленную ярость, а вместо этого он говорил, как политик. Он назвал самосожжение Яна Палаха: «намеренным политическим актов… призывающем нас выступить против безразличия, скептицизма и безнадежности». Он увидел в этом акте «возможность преобразовать нашу жизнь». Он не призвал ни к трауру, ни к бессмысленным акциям неповиновения, а продолжать постоянное сопротивление. «Для нас остается только одна дорога: вести свою политическую борьбу до конца… Я осознаю, что смерть Яна Палаха предупреждает нас об опасности морального самоубийства».

В поднявшейся волне отчаяния, слова Вацлава Гавела представляли из себя один из немногих разумных вариантов действия. В этот период в аудиториях, СМИ и барах начали обсуждаться вопросы тактики и стратегии. Обсуждались различные варианты, начиная от массового пассивного сопротивления до организации радикальных левых группировок прямого действия. Со временем к дебатам присоединились два ведущих интеллектуала – Милан Кундера и его прежний протеже Вацлав Гавел. В 1968 году, в рождественском выпуске Listy, Милан Кундера опубликовал эссе «Чешская судьба», предлагавший успокаивающую мазь в качестве рождественского подарка для народа. Милан Кундера заявил, что «значение чехословацкой осени даже превосходит значение чехословацкой весны». По словам Кундеры, Пражская весна навсегда останется в истории и «поместит чехов и словаков в центре мировой истории». Что еще более спорно, Кундера настоял, что политика Пражской весны «выдержали этот страшный конфликт» и «она отступила, но не рассыпалась и не самоуничтожилась». Он с презрением отнесся к пораженчеству, замаскированному под критику, и призвал к продолжить национальное единение для защиты проекта «социализма с человеческим лицом». В конце концов, по словам Кундеры «степень относительной безопасности для каждого зависит от того, у скольких людей будет достаточно отваги, чтобы отстоять свою позицию во время невзгод».

Ответ Вацлава Гавела, написанный месяц спустя, поразил многих своим жестким, практически враждебным тоном, с помощью которого он опровергал аргументы Милана Кундеры. «В любой момент, когда чешский патриот не находит храбрости, чтобы встретиться лицом к лицу с жестоким, но неограниченным настоящим, чтобы признать все факты и сделать беспощадные выводы, даже если они должны нацелены на себя, он всегда обратиться к лучшему, но уже окончательно ушедшему прошлому, когда мы все были едины…».  Для Вацлава Гавела, слова Милана Кундеры о национальном единении под флагом «социализма с человеческим лицом» были иллюзией, потому что любая платформа бессмысленна без возможности «выразить свою позицию, даже с помощью определенных и небезопасных действий». Вацлав Гавел не поддался мифу «Чешской судьбы» и подчеркнул наличие концепции выбора: «Наша судьба зависит от нас. Мир не состоит… из тупых сверхдержав, которые могут делать все, и умных маленьких наций, которые не могут делать ничего.».

Наконец, важнее всего, Вацлав Гавел подвергал сомнению ценность Пражской весны. По его словам мысли о том, что, попытка ввести такие права, как свобода слова («очевидные почти во всем цивилизованном мире»), должна поставить нацию в центр истории, выглядит пафосной иллюзией. В то время, как Милан Кундера видел в Пражской весне попытку создать что-то радикально новое, никогда не существовавшее ранее, Вацлав Гавел видел в этом попытку вернуться к нормальности. Предупреждая против «националистических иллюзий», Вацлав Гавел настаивал на том, чтобы чешскую историю оценивали по тем же мерках, как «весь остальной цивилизованный мир».

Конфликт между двумя толкованиями событий 1968 года: первое толкование этих событий как попытку загладить недостатки коммунизма и внедрить новый вид социализма, а другое толкование видело эти события как первую попытку избавиться от неработающей системы. Милан Кундера искал убежища в «лучшем, но окончательно ушедшем прошлом», а Вацлав Гавел считал необходимым «встретиться лицом к лицу с жестоким, но неограниченным настоящим», и этот спор длился два десятилетия и окончился победой Вацлава Гавела в результате Бархатной революции. Но к тому моменту, Милан Кундера уже более десяти лет уже не участвовал в этом споре.

Но, несмотря на это, важно отметить разницу между двумя людьми, которые были довольно близки интеллектуально и не совсем понятен повышенный тон дискуссии в особенности, поскольку в ней участвовал вежливый Вацлав Гавел. В этом споре было что-то иное, может быть это были сомнения Гавела в смелости Кундеры после того, как последний отказался подписать петицию в защиту «Лица». Когда Милан Кундера отказался подписать петицию в защиту политических заключенных, подписи к которой собирал Вацлав Гавел, и когда он эмигрировал в 1975 году, чтобы сфокусироваться на своей писательской карьере и наблюдению за закатом культуры Центральной Европы, то подозрения Вацлава Гавела становятся вполне понятными. «Я раздражен его постоянными стенаниями о нашей культурном кладбище, потому что мы не считает себя трупами». Этот жесткий спор испортил между ними отношения, что было заметно и двадцать лет спустя. И как всегда, желчь дольше сохранилась у Милана Кундеры, а Вацлав Гавел попытался оставить это в прошлом и попытался восстановить между ними хорошие отношения и, самое главное, после 1989 года он постарался восстановить связь знаменитого писателя со своей родной страной.  Когда Милан Кундера оказался в центре скандала из-за его доноса 55-летней давности в секретную полицию об эмигранте, завербованном американской разведкой и нелегально вернувшемся в Чехословакию, Вацлав Гавел полностью встал на его сторону.

В начале 1969 года у Вацлава Гавела были и иные проблемы. 21 января 1969 года он заявил в полицию о «случайном» обнаружении подслушивающего устройства в потолке своей квартиры. Неудивительно, полицейское расследование на дало результатов. Для того, чтобы вызвать большую общественную реакцию, Вацлав Гавел призвал Союз писателей и депутатов, сохранивших остатки независимости, опротестовать эти незаконные тактики в коллективном письме Генеральному прокурору, а также добиться запрета подобной тактики со стороны МВД Чехословакии.  Также он написал об этом происшествии. Но он еще не знал, что о наличии подслушивающего устройства ему сообщил через друга один симпатизирующих сотрудник тайной полиции.

Через некоторое время, Вацлав Гавел уехал в Градечек, быстро становившийся его любимым местом для работы и отдыха. Он скучал по многим друзьям. Альфред Радок принял предложение поработать один сезон в театре в Гетеборге, но потом он решил остаться в Швеции. Милош Форман пытался преуспеть в Америке. Даже брат Иван уехал в Беркли писать диссертацию. В январе 1969 года Вацлав Гавел также хотел воспользоваться стипендией Фонда Форда, чтобы провести вместе с Ольгой шесть месяцев в США, но из-за «глупого ощущения», что он что-то пропустит, он отложил поездку до сентября. К тому моменту, его заграничный паспорт был конфискован. Также Вацлав Гавел оказался безработным, потому что не стал ждать принудительного увольнения из Театра на Балюстраде, а ушел по собственному желанию.

В преддверии первой годовщины разгрома Пражской весны, Вацлав Гавел написал письмо Александру Дубчеку, потерявшему пост лидера Коммунистической партии, но оставшийся членом Федеральной Ассамблеи Чехословакии. Опасаясь, что вскоре партию заставят поддержать советскую версию Пражской весны как контрреволюции, оправдывающей внешнее вмешательство, Вацлав Гавел попросил бывшего лидера не подписывать эту позорную капитуляцию. Вацлав Гавел прекрасно понимал, что отказ Дубчека не предотвратит переписывания истории, но только это могло помочь Дубчеку сохранить остатки лица. Впервые, но не в последний раз, Вацлав Гавел вспомнил опыт позорного Мюнхенского соглашения и последующую капитуляцию Правительства Президента Бенеша. В отличие от большинства реформаторов, оправдывавших свое капитулянтство как попытку сохранить хотя бы малую толику реформ, Вацлав Гавел прямо сказал: «Чехословацкие реформы были разгромлены. И мы не должны пытаться убежать от этой правды».

Вера Вацлава Гавела в очищающую и мобилизующего роль одного лица, его моральной позиции, может звучать немного наивно.  Но именно эта вера позже вдохновит Вацлава Гавела и его соратников на создание Хартии 77: «Я написал, что даже моральный акт, у которого нет надежды на незамедлительный и осязаемый политический эффект может постепенно и косвенно, в течение времени, набирать политическую значимость». Нам неизвестно, прочитал ли Александр Дубчек письмо пьяного драматурга, которого он видел единственный раз в жизни, но он нашел в себе силы не согласиться на фальсификацию историю и продолжал считать Пражскую весну как честную попытку дать социализму человеческое лицо. За эту фронду, Александра Дубчека исключили из партии и направили послом в Турцию, потому что «нормализаторы» надеялись, что он убежит на Запад и этим самым подтвердит свою вину. Но Александр Дубчек вернулся в Чехословакию и провел последующие двадцать лет в полном забвении и под постоянным полицейским наблюдением.

В годовщину вторжения, Вацлав Гавел присоединился к другому протесту, который в этот раз был им организован. Петиция под названием «Десять тезисов» была инициирована Людеком Пахманом, гениальным, но своеобразным гроссмейстером, находящимся в середине пути между своим обращением из радикального коммуниста в верующего католика.  Шлифовкой текста петиции занимался Людвик Вацулик, признанный мастер демагогии. Петиция «Десять тезисов» осуждала вторжение как нарушение международного права и требовала немедленного вывода оккупационных сил. Авторы петиции осуждали партийные чистки и настаивали на том, что право на протест является «естественным правом человека». Вацлав Гавел, уже веривший, что «трезвая настойчивость даст больше плодов, чем беспорядочные эмоции» был немного недоволен некоторыми пассажами, бывшими одновременно радикальными и бесшабашными, но он все подписал петицию. Среди иных подписантов был депутат Рудольф Баттек и легендарный чемпион Олимпийских игр Эмиль Затопек. Подписанты считали, что их петиция правомерна, исходя из «права на петицию» в Конституции Чехословакии. Но кто-то был провокатором и квартира Людека Пахмана оказался под наблюдением и на следующий день после 21 августа, дня подписания петиции, гроссмейстера задержали. Через несколько недель, Вацлава Гавела и других подписантов обвинили в антиправительственной агитации.

Полицейское расследование длилось год. Людек Пахман, Рудольф Баттек и историк Ян Тесар провели большую часть этого времени под стражей. Финальное обвинение звучало как «заговор с целью свержения» режима, наказываемое лишением свободы на срок до десяти лет. Но это пустой угрозой. Пражский суд вернул дело прокурору из-за несущественности доказательств. Поэтому за день до начала суда, Вацлав Гавел и другие участники процесса получили уведомление об отложении судебного заседания без указания новой даты. Уведомление было подписано председательствующим судьей Антонином Каспаром. Дело «Десяти тезисов» так и не дошло до суда и было закрыто в 1980 году, когда Вацлв Гавел уже был лишен свободы на четыре с половиной года за участие в работе Комитета в защиту несправедливо осужденных. И по иронии судьбы, суд, осудивший Вацлава Гавела на четыре с половиной года лишения свободы, также возглавлялся судьей Антонином Каспаром.

Вся эта деятельность, по словам одного из подписанта петиции Яна Тесара, походила на «полет камикадзе». Но Вацлава Гавела нельзя было сравнивать с камикадзе, потому что он презирал и геройское, и страдальческое позерство. Также он разделял дух «всеобщей интеллектуальной измотанности, основанного на ощущении того, что все уже было сказано, написано, поддержано, снято и показано». Когда сопротивление было подавлено и начались чистки, Вацлав Гавел полностью поменял свой стиль жизнь. После возвращения брата Ивана из США, переехавшего в семейную квартиру с женой Кветой, Вацлав Гавел переехал в кооперативную квартиру в новом доме в пражском районе Дейвице. Но большую часть времени, становясь объектом все большего давления и остракизма, Вацлав и Ольга удалились во «внутреннюю эмиграцию» в Градечек. Семья также сокращалась. Матриарх Божена Гавлова умерла 11 декабря 1970 года от рака пищевода. В тогдашней корреспонденции Гавела есть только одно письмо о ее смерти, в котором благодарил Иржи Кубену за речь на ее похоронах. Смерть Божены оказала большее влияние на ее мужа, оставшегося весь оставшийся год в больнице по рекомендации врачей, пока Вацлав и Ольга не перевезли его в Градечек и окружили его самой нежной заботой, ласково называя его «tatuska» (папочка).

Фигура Вацлава Гавела также претерпела значительные изменения. Если в 1968 году он походил на хорошо откормленного поросенка, несмотря на длинные волосы и модовский прикид, то в 1970 году он похудел, отпустил усы и от него шла некая аура беспечности.  Кто-то мог назвать его пижоном. Но хорошо это или плохо, а мы можем выбрать много вариантом, Вацлав Гавел теперь стал самостоятельным пижоном.