?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Надвигающаяся буря, II часть)
dm_bondarenko
Он вспоминал о том, как представлял свою «трезвую и зрелую позицию» в некоторых аудиториях, но результат получался плачевным. Вацлав Гавел подписал несколько петиций и открытых писем, возникавших почти каждый день. Но он уделял больше внимания небольшим и практичным проектам, главным из которых было создания Клуба независимых писателей в качестве оппозиционной платформы в рамках Союза писателей.

Вацлав Гавел по-прежнему видел себя в основном в качестве писателя и, как бы его сейчас назвали, «публичного интеллектуала». В разгар Пражской весны в Театре на балюстраде состоялась премьера его третьей пьесы, «Трудно сосредоточиться», посвященной его учителю-философу Йозефу Шафарику. Ее снова благосклонно приняли, но она не стала главным событием, в отличие от двух предыдущих пьес Вацлава Гавела.

Частично, меньшая популярность «Трудно сосредоточиться» была продиктована самой пьесой. В отличие от «Праздника в саду» и «Уведомления», третья пьеса Гавела не отличается такой точностью формулировок и цели. История блуждающего ученого Гумла и его встречи с роботом-аналитиком пузуком является частично фарсом о человеке, пытающемся удовлетворить требования жены, любовницы и других сексуальных партнеров, и частично является критикой попытки научно анализировать и понять мотивы и импульсы, формирующие человеческое поведение. Поэтому эта пьеса частично отражает мысли Гавела о своей новой славе, порожденных ей множественных требований к его времени и вниманию, а также открывшимся сексуальным возможностям и связанными с последним моральными вопросами.

Другой причиной для меньшей популярности пьесы стала ее несущественная актуальность.  Ее тематика не казалось такой же актуальной, или интересной, как окружающие события. Главной проблемой дня был поиск способа взаимодействия коммунизма, свободы и демократии, а не мысли о том, как справиться с женой и любовницей.

Но для самого Гавела эта пьеса была не менее важна, чем две предыдущие, а может и более важна. Самая личная из первых трех пьес, она представляет из себя продолжение внутреннего диалога между Гавелом – богемным артистом и Гавелом – философствующим моралистом и «Трудно сосредоточиться» фиксирует растущий разрыв между этими двумя сторонами Гавела. В заключающем монологе пьесы, Гумл произносит следующие слова:

«И я боюсь, что ключ к подлинному познанию человеческого «я» лежит не в более или менее ясной комплексности человека как объекта научного познания, но исключительно в его комплексности как субъекта человеческого сближения, потому что бесконечность нашей собственной человечности – это пока то единственное, что помогает нам, пусть не до конца, приблизиться к бесконечности другим людей. Иными словами: уникальные, неповторимые отношения между двумя человеческими «я» - единственное, что может открыть тайну этих «я», хотя бы частично. И такие ценности, как любовь, дружба, участие, сочувствие и ничем не заменимое взаимопонимание или, напротив, конфликты, - вот единственный инструмент общения индивидуумов. Все остальное может в той или иной степени охарактеризовать человека, но никогда не поможет хоть сколько-нибудь глубоко его понять и хоть немного познать. Основной ключ к человеку – не в голове, а в сердце.».

В остальном хвалебный отзыв New York Times на постановку пьесы в Линкольн-театре неверно трактовал последнее предложение как «банальный вывод, смягчивший всю раннюю иронию». Но последнее предложение нельзя трактовать как слоган, его нужно трактовать как скрытую иронию: «О некоторых вещах лучше всего говорят те, которые в реальной жизни меньше всего следует им».

Пьеса использует тот метод, который постоянно использовался Гавелом-драматургом. В то время, как в «Письмах к Ольге» и других эссе он методично серьезно, а иногда педантично, формировал и излагал свои философские и моральные взгляды; а в своих пьесах он иронично использовал эти же идеи, вкладывая их в уста слабых и безвольных героев.  И кто-то подозревает, что он это использовал не только в качестве иллюстрации разницы между мыслями и поведениями героев. В какой-то степени он испытывал самого себя, как будто он примерял свои взгляды в жизненных ситуациях и, может быть, он пытался соединить свою публичную и внутреннюю личность. Результаты этого возможного эксперимента были не очень хорошими. Герои Гавела, в основном бывшие компиляциями, а не живыми людьми, все моральные неудачники и в этих героях проскальзывает взгляд Вацлава Гавела на самого себя.

По многим воспоминаниям современников, Вацлав Гавел вел в себя то время также, как большинство талантливых и успешных творцов на пике формы, независимо от того, были ли они музыкантами, актерами или драматургами. Он много спал, немного писал днем, а ночью наслаждался ночной жизнью и всеми предлагаемыми наслаждениями. Он по-прежнему проводил много времени в Театре на Балюстраде, а также часто посещал театры-конкуренты, где блистали близкие друзья Гавела Павел Ландовский и Ян Триска. По своим словам, он избегал политики, что не соответствовало его концепции «служить правде». Его ночные кутежи, вместе с Павлом Ландовским, бесившие Ольгу, начинались со стаканчика в винном баре Моцарт, или ином близком к театру заведении, и иногда заканчивались в сомнительных заведениях. Вацлав Гавел искал компании талантливых сверстников, среди которых, кроме Ландовского и Триски, были кинорежиссеры Милош Форман, Ян Немец и Павел Юрачек. В этих встречах были не только страстные обсуждения искусства, политики и иных актуальных тем, а также много алкоголя. И не нужно забывать про женщин.

На тот момент Вацлав Гавел осознал, что жизнь не по высоким моральным стандартам, которые он высказывал, попахивала лицемерием, но он не был посредственным лицемером. Скорее всего он думал, что обвинение в лицемерии потеряет свою остроту, если он сам признает свои моральные ошибки. Возможно из этих убеждений растут ноги его жизненная привычка признаваться Ольге в своих изменах и пытался добиться ее понимания и советов также, как Гумл в «Трудно сосредоточиться». Поэтому можно сказать, что он пришел к выводу, что моральное совершенство было за пределами его возможностей, но он мог представить свой правдивый образ. В тексте «Трудно сосредоточиться» можно увидеть внутреннее состояние Вацлава Гавела и его борьба со своим звездным статусом. Также эта пьеса частично отражает его отстраненный взгляд на окружающие события. В то время, как многие думали о форме «социализма с человеческим лицом», Вацлав Гавел боролся со своими внутренними демонами.

Возможно, чтобы побороть своих демонов, он также написал две небольшие пьесы для радио и телевидения. Радиопостановка «Ангел-хранитель» была гибридом между Кафкой и готическим ужасом, а телепостановка называлась «Бабочка на антенне». В первой постановке, дружелюбный чужак попадает в дом драматурга Вавака, задает безобидные вопросы, комментирует жизнь Ваваке, замечает постыдные отклонения от нормы и из-за этого отрезает уши Вавака. Этот чужак символизирует проникшую во все слои жизни и всемогущую бюрократию, основанную на принудительном исполнении сложных, подробных и вроде бы рациональных правил, направленных на управление жизнью людей, но приводящих к вспышкам иррационального, неоправданного и абсурдного насилия.

Телепостановка «Бабочка на антенне», которая так и не попала в эфир во время Пражской весны, носит менее абстрактный характер и соответствует более пессимистичному взгяду Вацлава Гавела на события, вызывавший фурор на Родине и за рубежом. Стереотипная чешская семья с «говорящими» именами Еник и Маженка (герои классической сказки про двух детей и злую колдунью, а также герои главной оперы Бедржиха Сметаны «Проданная невеста»), сидят дома и ведут бессмысленный разговор в то время, как вокруг них возрастает уровень воды, текущей все время, пока бабушка, единственный немного адекватный герой, не перекрывает кран. Эта вариация «Семейного вечера» говорит о разочаровании и волнениях автора, связанных с постоянным потоком бессмысленных слов, вызванных опьянением свободой, пока черные тучи сгущаются над страной. Поэтому «Бабочку» можно назвать пьесе о танцах на борту «Титаника».

Отстраненность драматурга, конфликтующие приоритеты и возрастающая трудность в сосредоточении продолжилась до конца весны и начало лета 1968 года. В то время, как события начали принимать зловещий оттенок из-за возрастания угроз из Москвы и начала военных учений стран Варшавского договора на территории Чехословакии, Гавел выехал в Нью-Йорк для просмотра постановки «Уведомления», а после короткой остановки в Праге, он поехал в Великобританию.

Он не мог угадать более интересное время для поездки. 1968 год был полон событий и бунтов.  В США разгорелась президентская кампания между Ричардом Никсоном и Хьюбертом Хамфри, сопровождаемая убийствами, антивоенными протестами, летом любви и ЛСД. Во Франции студенты строили баррикады и многие из них проповедовали еще более радикальную версию коммунизма, выбрав в качестве идолов Мао Цзедуна и Че Гавару.

Бунтарские наклонности и драматургический талант Вацлава Гавела явно наслаждались протестным анархизмом. Отрешение ценностей среднего класса, ставшие катализатором для волнений в США и Франции, находили отклик с его сомнениями о своем привилегированном детстве и усилили его сомнения, что минусы были не только у коммунистического, но и у западного строя.

Но представлять Вацлава Гавела, как некоторые пытались, в качестве сторонника антикапиталистических западных протестов является досадным упущением. Вацлав Гавел точно восхищался огромные выбросом огромной энергии, ему могли нравится «внутренние силы – могущественные, но не фанатичные» антивоенных демонстраций, и он на всю жизнь сохранил постоянное увлечение рок-н-роллом и рок-музыкантами. Но не было никаких свидетельств, что он проповедовал, тогда и позже, обретение свободы через насилие, трипы или свободных секс, доводивший множество молодых американцев и европейцев до крайностей. Вацлав Гавел поддерживал их право на демонстрации и протест, но его отталкивало их бессмысленное насилие, желание разрушать и промытые мозги. Его также точно поразило, что эти люди могли мечтать о добровольном внедрении такой же тиранической системы, которую они пытались в то же время разрушить.

На самом деле, Вацлав Гавел был не самым лучшим кандидатом на роль революционера, поэтому ассоциирующаяся с ним революция носила название Бархатной. Единственной общей чертой Вацлава Гавела с революционерами была внутренняя энергия, толкающая на совершение невероятных вещей. В то же время, его внутреннее чувство порядка и гармонии полностью не соответствовало революционному хаосу, его терпимость не позволяла стать кровожадным фанатиком и его удивительная вежливость и любезность не позволяла показывать врагам жестокое лицо революции.  «Я слишком вежлив, чтобы быть хорошим диссидентом» - Вацлав Гавел признает это через несколько лет. Также его внутренняя потребность в самоанализе заставляла его постоянно сомневаться в своих действиях и мотивах и лишала его твердости, необходимой для осуществления жестокой революции.  Но за фасадом всего этого был еще один крупный недостаток для потенциального революционера. Вацлав Гавел никогда не занимался формированием концепции Врага. Его критика коммунистического режима носила форму диалога, в которой он всячески старался понять, а не демонизировать действия противоположной стороны и, практически всегда, предоставлял им возможность разъяснить свои действия. Позже этот подход станет сомнительным, когда он станет лидером Бархатной революции и Президент, так как политические отношения носят ассиметричный характер. Факт того, что он признавал присутствие врагов не означал, что их не было. Взгляды Вацлава Гавела привели к обвинениям в том, что он мягок к приспешникам прошлого режима или, может быть, он был тайным соратником коммунистов. С другой стороны, его нежелание творить революционное правосудие позволило чехам и словакам избежать кровопролития, публичного унижения и показательных судилищ, таких как в Румынии, когда Чаушеску приговорили к расстрелу. Это также позволило Вацлаву Гавелу сфокусироваться на проблемах настоящего и будущего в отличие от большинства своих соотечественников, желавших расправы в отместку за прошлые унижения.

Шестинедельная поездка в США весной 1968 года хорошо запечатлелась в памяти юного драматурга и попавшихся ему на пути людей. Но неудивительно, учитывая множество событий 1968 года, определенная несогласованность в описании последовательности действий, бывших незначительными по отдельности, но, если их собирали вместе, они приводили к огромным неверным гипотезам об взглядах Вацлава Гавела.

Корень неверных гипотез лежит в «Трагедии в шести актах» Джона Кина. Его пятистраничное описание путешествия, полное деталей, было написано на основе интервью с Павлом Тигридом в 1996 году. На тот момент Павлу Тигриду было почти восемьдесят лет и его память носила выборочный и фантазийный характер. Также он не в первый раз устраивал немного озорные розыгрыши своим интервьюерам, в особенности, если они любили подписывать свои статьи псевдонимом «Эрика Блэр». В любом случае, Кин помещает Вацлава и Ольгу в Париже, по пути в США 13 мая 1968 года - в день начала общей забастовки. Но на самом деле, на тот момент, Вацлав Гавел уже три недели находился в Нью-Йорке. Поэтому удивительная история об исчезнувших барьерах между Западом и Востоком в парижском аэропорту в связи с том, что пограничники и таможенники присоединились к забастовке, является образцом хорошей выдумки. В свою очередь, Ольга не покидала Чехословакии и бесила мужа своей топорной манерой изложения событий в Праге. А Павла Тигрида Вацлав Гавел, по своим словам, встретил в Париже на обратном пути из США. Но на тот момент парижская революция уже шла на спад. А чтобы вбить последний гвоздь в пьесу Кина нужно вспомнить, что по словам Джона Кина Гавел возвращался в Прагу для выступления на Четвертом Съезде Союза писателей. Но это было невозможно, потому что Четвертый Съезд произошел в 1967 году.  Наконец, Джон Кин поместил Вацлава Гавела в ряды марширующих на первомайской демонстрации на Вацлавской площади, что также было маловероятно.

Несомненно, что эта поездка позволила Вацлаву наконец увидится с теми людьми, которые оказали на него влияние. В Нью-Йорке он остановился в доме на 63W 69 улица, принадлежавших Иржи Восковцу – члену популярного довоенного комедийного дуэта, другой член которого, Ян Верих, помог Вацлаву Гавелу начать театральную карьеру.  Вацлав Гавел снова встретился с бывшим одноклассником Милошем Форманом, переезжавшим из Чехословакии в США. Также он записал потерянное интервью с Фердинандом Перуткой – титаном чешского либерального журнализма. Также Вацлав Гавел встретился с другими иммигрантами: писателем Эгоном Хостовским, Йозефом Паппом – основателем нью-йоркского Публичного театра, пригласившим Вацлава на фестиваль Шекспира в cвоем театре.

Все эти встречи несли не только личное и интеллектуальное удовольствие для 31-летнего Вацлава Гавела, но также дают примерный портрет его интеллектуальным и политическим предпочтениям. Никого из новообретенных друзей Вацлава Гавела нельзя назвать радикалами. Кто-то, вроде Перутки, имел довольно критичный взгляд на молодежные движения и лето любви. Но все они олицетворяли открытую и критическую традицию либеральной мысли, основывающейся на таких ценностях, как рациональность, социальное сознание и общий моральный кодекс, что не совсем соответствовало иррациональному, гедонистичному и не особо моральному 1968 году.

Также важны для понимания сознания поколения и лично Гавела являются те встречи, которые так и не состоялись. Открытки, отправленные Йозефу Сафарику и Индржиху Халупецкому, были куплены не на Фабрике Энди Уорхола, а в Русской чайной комнате или Музее современного искусства. И несмотря на все восхищение, и последующую дружбу Вацлава Гавела с Лу Ридом не осталось никаких доказательств их встречи в 1968 году, хотя он привез в Прагу альбом Velvet Underground. Также Вацлав Гавел не встретился с Энди Уорхолом, кто был чехословацким эмигрантом первого поколения и чье настоящее имя было Андрей Уорхола. Но музыкальные вкусы Вацлава Гавела были довольно простными. Ему нравились песни Simon & Garfunkel, но он был в сильном восторге от Боба Дилана. В тогдашнем противостоянии между Beatles и Rolling Stones он был на стороне Beatles. А песней лета 1968 года, до ввода войск, которую Вацлав Гавел постоянно играл своим друзьям была не Velvet Underground «Waiting for My Man», а Be Gees «Massachusetts» -  не особо тянувшая на боевой гимн.

Как и все молодые люди той эпохи, Вацлав Гавел должен был быть аутистом, чтобы не попасть под влияние окружающих событий. Но в то время он не ассоциировал себя ни с Пражской весной, ни с западным радикализмом. Вацлав Гавел симпатизировал попыткам дать социализму человеческое лицо и преобразовать общество потребления через большее понимание человеческих эмоций, но это не было его полем боя. Его творческие инстинкты реагировали на психоделический калейдоскоп музыки, одежды и идей, определявших 1968 год, но его натура отторгала сопутствующее насилие и хаос. С политической и философской точки зрения, Вацлав Гавел был сформирован в 1960 годы, но не 1960ми. К тому времени уже сформировались идеи Гавела об идентичности, правде и ответственности.

В то же время, дома все подходило к логическому завершению. Недавние радикальные изменения выглядели жалкими компромиссами. Опубликованная в апреле 1968 года «Платформа действий» Коммунистической партии быстро устарела. 27 июня 1968 года Literární listy опубликовало «Манифест из 200 слов», подготовленный группой академиков и деятелей общественных наук, первую скрипку в которой играл Людвик Вацулик. Этот манифест поддерживал реформы партии, но также призывал граждан создавать гражданские комитеты для продвижения реформ на гражданском уровне. Но это была не главная ересь манифеста, потому что документ призывал к публичному изобличению тайных осведомителей и поддержки действий государства всеми способами, включая вооруженный. Манифест закончился с тогда непонятыми, но пророческими словами: «Весна только что закончилась и никогда не вернется. Все будет известно зимой». С точки зрения аппаратчиков в Праге и Кремле, этот манифест был призывом к контрреволюции.

Кремль был логичен в своих суждениях. Логика событий требовала либо силового подавления для восстановления единоличной власти Коммунистической партии, либо открытия режима, влекущее его естественную смерть. Двадцать лет назад второй сценарий полностью реализовал себя в Восточной Европе и СССР. А в 1968 году эти реформы вызывали скептический взгляд Вацлава Гавела и безразличие большинства жителей Чехословакии, считавших реформы либо политической игрой между товарищами, либо, среди немногих людей, прелюдией к настоящим реформам.

Реальные реформы так и не настали, но вместо них пришли реальные советские танки. Только в том момент народ встал и объединился вокруг Александра Дубчека.  Но это не означало поддержку реформ или «социализма с человеческим лицом», как убеждали себя лидеры, а лишь отстаивания суверенного права на собственные действия, включающие возможность довести реформы до логического конца.

В исторической памяти поколения остались объявления вторжения по радио, окружающие советские танки и БТРы толпы, пытающиеся спорить с молодыми и невинными солдатами, звук пулеметного огня, подожженные машины, трупы, клятвы в верности, безумно-храбрые поступки и слезливое признание поражения. Вацлав Гавел сыграл небольшую, но храбрую и ответственную роль. Тем не менее, он вступил только после того, как пришли танки.

В то время, как его коллеги-активисты обсуждали приближающийся осенний Съезд Коммунистической партии, на котором реформы будут облачены в законную форму; советские угрозы становились менее завуалированными; пока вся нация следила с напряжением за исходом советско-чехословацкого саммита в Чьерна-над-Тисоу и за последующей встречей стран Варшавского договора в Братислава, позволившем смягчить напряжение от лицезрения чужеземных войск; в то же время Вацлав Гавел наслаждался летом. В 1967 году он купил для себя и Ольги за 14,000 крон (около 500 долларов) дом в Градечке и он активно занимался его ремонтом, а также развлекал своих друзей, по которым он очень соскучился. Ночью 20 августа 1968 года он был в небольшом городе Либерец, где выпивал с друзьями, Ольгой и Яном Тришкой. Но на следующий день наступили темные времена.