?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Надвигающаяся буря, I часть)
dm_bondarenko
До 1967 года чешская «Перестройка» проходила гладко. Значительно расширилось пространство для личного и творческого самовыражения, хоть даже оно все еще находилось в жестких рамках. Процветали небольшие театры, клубы и кафе. Сексуальная революция пришла в Прагу на несколько лет позже, чем первый экземпляр «Любовник леди Чаттерлей» и первая пластинка Beatles, но она пришла, на первый взгляд, всерьез и надолго. Начали расцветать дюжины рок-групп с такими названиями, как The Primitives или The Lost Cause. Поэты-битники Лоуренс Ферлингетти, Аллен Гинзберг, Джек Керуак и Грегори Корсо публиковались и обсуждались; на сценах театров доминировали пьесы Эжена Ионеско, Сэмюэля Беккета, Эдварда Элби, Гарольда Пинтера и Вацлава Гавела.
Даже экономика начала подавать признаки жизни. В 1965 году Центральный Комитет Коммунистической партии Чехословакии поручила экономисту Ота Шику подготовить программу реформ для замедления стагнации плановой экономики, потопившей за двадцать лет одну из крупнейших довоенных экономик. Как и все реформы шестидесятых, экономическая реформа не давала полный идеологический карт-бланш. Не допускалось никаких мыслей об изменении двух священных коров режима: руководящей роли Коммунистической партии и коллективное управление экономикой. Поэтому реформаторам дозволялось только немного заретушировать общий портрет. Команда Ота Шика предложила немного ослабить плановость, чтобы снизить ценовой дисбаланс и добиться более эффективного распределения ресурсов. Их концепция не подразумевала перехода к рыночной экономике, а лишь заимствование некоторых рыночных принципов для ретуширования значительных проблем. Аналогично, предложения реформистов по внедрению системы премирования для рабочих не были этапом для создания системы свободной рабочей силы. Несмотря на то, что предложения Ота Шика так и не получили возможность реализоваться на практике, они стали одним из пунктом в списке ересей Пражской Весны, ставших основанием для внутренних и внешних обвинений.

Как и было раньше, дебаты поэтов и писателей, а не политиков и экономистов, дали толчок для серьезных дискуссий. На четвертом Съезде Союза писателей Чехословакии звучали такие слова, которые бы означали десять лет на урановых рудниках для простых людей, но они были произнесены крупными писателями и членами партии. Например, Милан Кундера рассуждал о том, как европейская культура и традиции страны были отобраны внешней и нетерпимой силой. Павел Когоут зачитал открытое письмо Александра Солженицына Союзу советских писателей. Но самым памятным событием на съезде было бунтарское и яростное выступление Людвика Вацулика, члена Партии самого чистого пролетарского происхождения, включавшее цитаты Конституции Чехословакии о свободе выражения, выступления и собрания. Фронда продолжилась даже когда Иржи Хейндрих, секретарь ЦК отвечавший за идеологию, гневно покинул Съезд со словами «Вы проиграли все». И эта фронда касалась не только внутренней политики. Ибо две недели назад, после поражения арабских стран в Шестидневной войне, Чехословакия, вместе с СССР и другими социалистическими странами, разорвали дипломатические отношения с Израилем. Это нашло отражения в выступлениях с критикой этого решения с трибуны Съезда со стороны писателей еврейского и нееврейского происхождения.

Режим попытался нанести ответный удар по бунту, конфисковав официальный журнал Съезда Literární noviny и исключив главных диссидентов из партии. В ответ на это, множество широко известных чешских и словацких писателей отреклись от своих связей с правящим режимом.

Удивляя многих, Вацлав Гавел, бывший долгое время одним из главных бунтарей, сыграл относительно небольшую роль в этом памятном Съезде и не произнес ни одной программной речи. В своих комментариях к Съезду, Гавел остался верен своей тактике ведения мелких, но значительных боев. Он призвал к возобновлению издания «Лица» и восстановлению в рядах Союза писателей «паршивых овец» - некоммунистических писателей, - но он не пошел дальше.

Фактически, Гавел, удивленный радикализмом предыдущих ораторов, произнес острожную и поучительную речь:

«Если частью ремесла писателя является большее и повторное, чем у других, оспаривание общепринятых истин, то логично, что писатель должен снова и снова, как никто другой, добиваться доверия. И если этот мир оценивает нас более жестко, чем другие миры, что является некой честью для нас, мы не будем его запутывать путем ложного оправдания своего поведения психозами или перепадами настроения. Наоборот, мы должны завершать свою деятельность задавая каждому из нас жестокие вопросы о наших словах и последующих действиях, были ли они правдивыми по отношению к нашим личностям, и было ли у нас право говорить эти слова. И главным вопросом для нас должен стать простой факт – сможем ли мы нести ответственность за свои слова, сможем ли мы подкрепить свои слова действиями и будем ли мы когда-либо, даже исходя из лучших побуждений, в ловушке из-за нашего тщеславия или страха. Но мои слова не призывают к расчетливости, а призывают к ответственности.».

В этих словах Вацлава Гавела проглядывается концепция ответственности или, другими словами, жизни в правде, сформировавшееся не только под влиянием Яна Паточки, кафе Славии и последующих диссидентских лет, и сохранившая себя на скользких тропах коммунистической литературы.

Но официальное наказание ведуших писателей встретило отторжение даже среди членов коммунистической элиты. Более того, открытая фронда Совета писателей побудила других пойти таким же путем. Собрание ЦК, состоявшееся в октябре 1967 году, разрушило еще одно табу – запрет на критику Большого Брата, лидера партии и Президента, воплощенного в посредственной фигуре Антона Новотного. Внезапно, все стало предметом для критики: экономическая некомпетентность, подавление словацких коммунистов и его постоянная узурпация власти в своих руках.

На декабрьском собрании ЦК был полноценный бунт и начали звучать призывы к отставке Антонина Новотного. Он смог отложить неизбежное путем знаменитого переноса финальной части собрания на 23 декабря, потому что «товарищам женского пола нужно совершить рождественские покупки», но 5 января новым Генеральным секретарем стал малоизвестный, но любимый всеми руководитель словацких коммунистов Александр Дубчек. Все было готово для начала Пражской весны.

Пражская весна и ее жестокий конец стало одним из главных символов двадцатого века. Главной причиной для этого было то, что реформы и их насильственное сворачивание окончательно подорвали доверие в марксистскую идеологию. Несмотря на то, что сталинизм, подавление восстаний в Берлине и Будапеште заставили многих в начале 1960х отречься от веры в марксистские идеалы, но они все еще сохраняли некую привлекательность. После 1968 года марксизм стал синонимом для оппортунизма, догматичности или более худших эпитетов.

Общее значение Пражской весны было несравнимо с ее реальными результатами в течение первых семи месяцев 1968 года. Эти реформы были довольно незначительными, за исключением отмены цензуры в конце июня 1967 года, что, на самом деле, одобрило статус кво, существовавший уже несколько месяцев. Другие реформы носили скорее морально-этический характер, например, реабилитация жертв репрессий 1968 года. А все остальное лишь осталось на стадии разговоров.

Но даже эти разговоры были потрясающи! Впервые за двадцать лет, и впервые в жизни молодых людей, все можно оспаривать и критиковать, включая право на частную собственность, руководящую роль партии, свободу религии, открытые границы, ГУЛАГ, лето любви и равенство полов. Все эти вопросы обсуждались, формально и неформально, на сотнях произвольных встреч, в аудиториях, кафе и барах, в постелях и на улицах. Повсюду возникали новые стихийные клубы и ассоциации. Literární noviny, возобновленный в печать под именем Literární listy, становился все более и более радикальным, но все же оставался относительно консервативным по сравнении с новыми журналами такими, как Репортер и Студент.

Эта огромная разница между официальными и неофициальными процессами и между формальными и настоящими изменениями, привели к двум различным трактовкам Пражской весны. С одной стороны, была довольно мифологизированная история «социализма с человеческим лицом» - движения, нацеленного на воссоздание социалистического идеала под руководством просвещенных реформатов, поддерживаемых населением, и которое было жестоко подавлено в августе под лозунгом надвигающейся «контрреволюции». С другой стороны, есть множество исторических документов, дающих основание предполагать, что реформаторы не были во главы движения, а потеряли над ним контроль еще в начале Пражской весны и были вынуждены адаптироваться к новым и изменяющимся требованиям осмелевшего населения. Если рассматривать Пражскую весну со второй точки зрения, то, как ни странно, СССР верно ожидали ненасильственное сворачивание социализма, но, конечно, совершили преступную ошибку, нарушив суверенитет страны, чтобы предотвратить крушение социализма.

Но мои слова не означают, что два прочтения Пражской весны невозможно рассматривать вместе. Ведь честность и человечность Александра Дубчека помогла завоевать ему народную популярность. Ослабление контроля над свободой выражения и собрания встретили практически всеобщую поддержку. Частичное открытие экономики и рынка были всецело поддержаны населением, истосковавшимся по потребительскому изобилию. Подавление Пражской весны в августе 1968 года вызвало рождение массового объединенного фронта в поддержку Александра Дубчека.

Но ничто из вышеуказанного может использоваться для предположения, что цели коммунистического руководства и населения во-многом совпадали. Да, большинство людей приветствовали обретение новых свобод, но хотели использовать их вне рамок, навязанных сверху. Даже в первые несколько месяцев либерализации, страна стала свидетелем возрождения традиционных общественных и политических движений, таких как бойскауты и герлскауты, спортивного и гимнастического движения Сокол и бывшую долгое время в подполье Социал-демократическую партию. Также возникли новые организации, такие как К-231 (клуб бывших политзаключенных), KAN (клуб некоммунистических активистов) и Клуба независимых писателей. Первое собрание Клуба независимых писателей произошло 6 июня 1968 года в квартире Гавела и президентом этого клуба был избран Вацлав Гавел.

Все те, кто привыкли к активизму Вацлава Гавела, должны были ожидать, что он примет активное участие в событиях Пражской весны, но они будут разочарованы.  Он посещал первые встречи, в которых высказывались все более и более радикальные идеи, но он был разочарован «спектаклем людей, связанных правящей идеологией, и пытающихся, после двадцати лет, разъяснить себе те вещ, которые были понятны всем остальным в течение тех двадцати лет» и его отторгала «водевильная» риторика с которой они пытались превзойти друг друга. Из этого огня Гавел перешел в полымя на приеме 11 июля, устроенном Премьер-министром Олдржихом Черником для знакомства ведущих писателей с ведущими реформаторами. Эта встреча была единственным контактом Гавела с реформаторами. Воспоминания Гавела о той встрече не были абсолютно точными, потому что он, чтобы преодолеть свою застенчивость, выпил несколько рюмок бренди и начал читать Дубчеку лекции о реформаторстве, «выставляя себя дураком». Он не был убежден точкой зрения Дубчека, но он был приятно удивлен его желанием слушать бредни подвыпившего драматурга. Это двоякое отношение сохранилось у Вацлава Гавела на всю жизнь – он никогда не восхищался Александром Дубчеком как политиком, но ему очень нравился Дубчек как человек.

Единственным существенным вкладом Вацлава Гавела в дебаты Пражской весны стало взвешенное и практические отстраненное от текущих страстей эссе «О вопросе об оппозиции» - уникальное произведение, написанное консервативным языком и выражающее идеи, выходящие за рамки желаний самых радикальных реформаторов. Старый парадокс философии стоицизма о цирюльнике, бреющем всех жителей деревни, которые не бреются сами, стал повторным объектом для изучения, потому что журналисты и мыслители, распаленные внезапной отменой цензуры подняли дилемму о том, могут ли сосуществовать демократический социализм и свобода мнений вместе с однопартийной политической системой. В своем эссе, Вацлав Гавел методично исследовал возможность общественного мнения играть роль оппозиции коммунистической монополии на власть или использовать искусственные и частично демократичные партии в рамках Народного фронта, чтобы создать настоящую политическую оппозицию.  Вацлав Гавел пришел к безоговорочному выводу, что без полной независимости от правящей партии, любая оппозиция будет нестабильна и непостоянна и, более того, полная независимость подразумевает существование другой политической партии, способной играть роль институциональной оппозиции. Другим выводом «О вопросе об оппозиции» было то, что любая партия, способная играть роль настоящей оппозиции правящей партии, также может заменить правящую партию и создать свое правительство. Эти выводы не остались незамеченными в Кремле, позднее использовавшим это эссе как доказательство наличия контрреволюции в Чехословакии. Как и любая оригинальная мысль, эссе Гавела нашло своих критиков тогда и сейчас. И, как ни странно, сам Гавел тоже критиковал свое эссе. Более чем через десять лет, он высказал ряд сомнений о эссе, свой скептицизм по поводу принципа политических партий с массовым членством и, прежде всего, его убеждением, что «идея сформировать новую политическую партию должна быть озвучена кем-то, кто готов создать такую партию, а я не был таким человеком».