?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский" (Шестидесятые)
dm_bondarenko
Шестидесятые

А тут вдруг смолк вековечный спор,
Все хотели единственного - и поскорее.
И каждая жизнь, стеснённая до тех пор,
Стала чем-то подобным скачке во весь опор,
Чем-то вроде беспроигрышной лотереи.
Филип Ларкин «Год чудес» (Annus Mirabilis)[1]

Было бы трудно понять эволюцию сталинского монолита 1950х, проходящего через потемкинскую деревню 1970х в безжизненную эпоху 1980х, без учета «землетрясения» 1960х. В отличие от иных десятилетий, когда мир «реального социализма» был отгорожен от всего остального мира, шестидесятые были эпохой общемирового смешения, когда две стороны Холодной войны стали своеобразными «танцевальными партнерами», обменивающимися идеями, ужасами и жидкостями.

В экзистенциальной мифологии, считающаяся бессмысленность жизни из-за явной угрозы ядерной войны дала толчок бунтарству и отрешенности 1960х. Но возможно иное прочтение этой истории. Берлинский кризис 1961 года и Кубинский кризис 1962 года привели сверхдержавы на грань пропасти, но они смогли вовремя остановиться. Впервые в истории появилась вероятность того, что мир, напичканный ядерным оружием, сможет выжить. Поэтому безумие, возбуждение и наслаждение 1960х были отражением надежды, а не отчаяния. Естественно Гавел, тонко чувствовавший цивилизационные угрозы, никогда не уделял большого внимания ядерной войне. Угрозы, о которых он думал были гораздо более приземленные.

Он был творцом и потребителем новой эпохи, сыграв одну из главных ролей в невероятном возрождении чешской современной культуры в целом, а также театра в частности. Но остатки своего времени Гавел проводил за дегустацией всех новых вкусов и ароматов эпохи. Некоторые из них были отечественного производства, но большинство из них были импортными.

Новая волна чехословацкого кино породила фильмы, отражавшие и формировавшие эмоциональный фон декады. Новой кино развивалось параллельно, но во взаимосвязи, с созданием театров и возникновением новых форм театрального искусства. Новый театр заявил о себе в 1963 году с премьерой «Праздника в саду», но в этом же году старый однокашник Вацлава Гавела Милош Форман выпустил фильм «Конкурс». Новизна фильма выражалась в малой заинтересованности автора в следовании четким сюжетом и использованием непрофессиональных актеров. Отойдя от кинематографических шаблонов, чешская версия cinema verite выглядела спонтанной и настоящей, в отличие от обычного кино про героических рабочих и отважных солдат. Иван Пассер, другой однокашник Гавела, был одним из сценаристов «Конкурса». Саундтрек фильма состоял из музыки Иржи Шлитра и рок-н-ролла, впервые попавшего в чешское кино.

Вацлав Гавел и Милош Форман, остававшиеся друзьями со школы, даже начали работать над фильмом по мотивам «Замка» Франца Кафки. В поисках места для съемок они посетили деревню Сирем, где страдающий туберкулезом Кафка провел «лучших восемь месяцев в моей жизни» вместе с сестрой Оттлой, и чьи пейзажи могли послужить вдохновением для Замка. Задумкой фильма было описание истории о том, как туристическое бюро собиралось использовать связь Кафки с деревней. Но сценарная заявка была отвергнута цензурой и фильм так и не материализовался. Несмотря на это, небольшая международная научная конференция о жизни и творчестве Кафки, проведенная в 1963 году в Либлице, сняла коммунистический запрет на творчество знаменитого уроженца Праги. Иногда это событие, пропущенное всеми, кроме интеллектуальных чехов и словаков, считается отправной точкой в цепочке событий, приведших к Пражской весне 1968 года. Это отражает странный интеллектуальный парадокс современной чешской истории, когда основные битвы велись в театрах, аудиториях и концертных залах, а не полях сражений и залах парламентов.

Милош Форман был кинематографическим первопроходцем, но, когда стена цензуры была разрушена, за ним последовали многие талантливые режиссеры. Среди них были Иржи Менцель («Поезда под пристальным наблюдением», Оскар 1967 года за лучший иностранный фильм), чехословацкий дуэт Ян Кадар/Эльмар Клос («Магазин на площади», Оскар 1965 года за лучший иностранный фильм), Ян Немец («О торжестве и гостях» 1966 года с Иваном Выскочилом в главной роли), Вера Хитилова («Маргаритки» 1966 года), Павел Юрачек («Йозеф Килиан» 1963 года и «Каждый молодой человек» 1965 с Вацлавом Гавел в эпизодической роли призывника), Иван Пассер («Интимное освещение» 1965 года, фильм в котором ничего не происходит) и другие фильмы. Сам Милош Форман получил свои первые номинации на Оскар за «Любовные похождения блондинки» (1966) и «Бал пожарных» (1967).

Такой же расцвет таланта происходил в литературе (впечатление усиливалось тем, что большинство «полочных» книг было опубликовано в 1960е). «Трусы» - антигероический роман Йозефа Шкворецкого об окончании Второй Мировой войны в небольшом чешском городе был опубликован только в 1958 года и даже в то время это был скандал. Богумил Грабал, самый популярный чешский писатель того времени, получил возможность публиковаться только в 50 лет («Жемчужина на дне» 1963 года, «Поезда под пристальным наблюдением» 1965 года). Эти неформалы были разбавлены такими коммунистическими писателями, как Павел Когоут («Третья сестра» 1960 года) и Людвик Вацулик («Топор» 1966 года), быстро отбрасывающим свою ортодоксальную партийность. «Смешные любови» (1963 год) и их продолжения (1965 год, 1969 год) познакомили массового читателя с Миланом Кундерой, а «Шутка» (1967 год) зацементировала его репутацию как ведущего писателя. Также начали поднимать голову экспериментальные поэты и писатели, одного поколения с Гавелом и старше, такие как Вера Лингартова  («Пространство для разнообразия», 1964 год), Йозеф Джедличка («В середине этой нашей бренной жизни», 1966 год) и Иржи Груша («Светлая минута», 1964 год).

Этот расцвет не миновал художественные области (скульптор Микулаш Медек – брат будущего соратника Гавела, Властимил Будник – собутыльник Богумила Грабала, Либор Фара – художник Театра на Балюстрад, Иржи Колар – один из завсегдатаев кафе Славия и многие другие). Чешская традиция джаза и свинга, так хорошо отраженная в книгах Йозефа Шкворецкого, плавно перетекла в рок-н-ролл. Первый чешский киномюзикл «История любви на летней трудовой практике» прорвал табу подросткового секса для алчущих молодых зрителей.

Чехословакия также стала местом встречи для Востока и Запада. По странному стечению обстоятельств, Аллен Гинзберг, не сыскавший особой любви ни у коммунистов, ни у американских капиталистов (он даже попал в американский список подрывных радикалов), попадал в Прагу в марте и апреле 1965 года, после участия в кубинских демонстрациях против дискриминации гомосексуалистов.  Гинзберг прочитал «Вопль» экстатичной толпе в Карловом университете, избрался «Королем» на ежегодной майском студенческом фестивале и через неделю был депортирован по обвинению в сексуальных домогательствах к несовершеннолетним юношам. Но во время своего краткого пребывания в Праге, Гинзберг  несколько вечеров в Винном баре Виолы-поэтессы, одном из любимых мест юных поэтов и писателей, на Национальной улице, где он познакомился с одним из своих первых переводчиков – другом Гавела Яном Забраной.

Нельзя недооценивать роль Национальной улицы, километрового бульвара от набережной Влтавы до Вацлавской площади, в интеллектуальном ренессансе 1960 х. На этой улице располагались три столпа строя: Народный театр, Союз писателей и редакция журнала Чехословацкий писатель. Но в то же время на этой улице располагалась Киношкола Пражской академии, кафе Славия, Винный бар Виолы-поэтессы, музыкальный клуб Reduta, издательство Odeon, киноклуб, расположенный в одном здании с Laterna Magika.Также вокруг улицы, в так называемом «Бермудском треугольнике» располагались более сомнительные бары, где некоторые бывшие знаменитости и таланты топили в алкологе тоску и отчаяние.

Наркотики пришли относительно поздно в Чехословакию и долгое время они ограничивались домашней и несильной марихуаной. Но существовал параллельный рынок психотропных лекарств, таких как фенметразин, в длительном экспериментировании с которым признавался Гавел. Еще в 1963 году, Гавел писал Гроссману из летнего дома писателей в Будиславе, где он работал над «Праздником в саду», и спрашивал, не может ли он достать ему немного «витамина Ф» и: «Нельзя ли установить специальные квоты по выдаче витамина Ф для работающий писателей?». Более того, ЛСД, который массово и легально производился в Чехословакии был не только законным, но и выдававшимся подопытным в психологических экспериментах. Не все им злоупотребляли, но число злоупотреблявших было немалым.

К середине 1960х, депрессивная пражская коммунистическая серость начала уступать в пользу более ярких цветов. Волосы стали длиннее, а юбки короче. Жизнь была хорошо. Вацлаву Гавелу вроде бы удалось преодолеть плюсы и минусы своего происхождения и стать признанным творцом. «Праздник в саду» показывался при полных аншлагах и Вацлав Гавел принял самое активное участие в постановке других культовых пьес, таких как в «В ожидании Годо» Беккета и «Короля Убю» Джарри. После того, как слава Гавела преодолела границы Чехословакии, и после первого отказа в выездной визе, который привел к небольшому театральному бунту, Вацлава Гавела выпустил за рубеж, и он смог увидеть постановки своих пьес в Австрии и Западной Германии.  Вацлаву Гавелу повезло в том, что он получил международного почитателя, способного агента и верного друга в лице Клауса Юнкера из издательства Rowohlt.Тем не менее, только те, кто не видел титанического эффекта от премьеры «Праздника в саду» мог говорить, что «без заинтересованности три западнонемецких интеллектуалов (Юнкер был ознакомлен с творчеством Гавела двумя другими интеллектуалами) чешская история второй половины двадцатого века стала бы другой». Исторические чешские процессы были исключительно внутреннего происхождения.

Как и многие юные звезды, Гавел не только работал не покладая рук, но и веселился до упаду. Безудержное веселье было в какое-то степени возмещением за его робкую и застенчивую юность. В 1960х он нашел верных соратников для хождения по барам и иным непотребствам в лице таких ровесников, как режиссеры и сценаристы Ян Немец и Павел Юрачек, а также художники и иллюстраторы Ян Колбаса и Йозеф Вылетал. Но, прежде всего, Гавел начал свою странную, но крепкую дружбу с провинциальным актером-самоучкой и будущим драматургом Павелом Ландовским. Они были диаметрально противоположными людьми. Павел Ландовский был громогласным человеком с непомерным аппетитом. Он пробивался как танк через коммунистическую систему, а Вацлав Гавел пытался ее обойти и обхитрить. Но Ландовского привлекал образ Гавела как кафе-интеллектуала, а юного и застенчивого Гавела привлекали злачные места, в которых Ландовский был завсегдатаем. Для Гавела, Ландовский был ключом в мир разнообразных наслаждений: «Я мог прийти с Гавелом в ночной клуб Барбара, и сказать вышибале, что этот парень со мной, и нас пускали». Легко думать, что Ландовский был источник дурного влияния на Гавела и отвращение Ольги к новому другу мужа только подкрепляло это впечатление. Но, в то же время, открытое бунтарство Ландовского помогло Гавелу подготовиться к грядущим испытанием. И за фасадом праздного Павла Ландовского скрывался верный и храбрый человек, питавший отвращение к лицемерию и показушности, и остававшийся верным себе. Павел Ландовский был вместе с Вацлавом Гавелом не только во время пьянок, но и во время последующих жестоких испытаний.

Но в тот момент будущее выглядело хорошо. Впервые в жизни Вацлав Гавел был популярным и успешным. Даже официальная коммунистическая газета «Руде право» похвалила «Праздник в саду» и коммунистические рецензенты довольно точно подметили, что «Праздник в саду» «не скрывает своего происхождения из страны Швейка и Освобожденного театра» и похвалили усилия «по выявлению корней всего механического, дегуманизированного и бесчувственного в наших жизнях». Немногие разбогатели благодаря написанию абсурдных пьес для небольших театров, но из-за огромной разницы в западных и чешских гонорарах Вацлав Гавел стал довольно состоятельным человеком, как минимум по тогдашним стандартам. Также у него была привлекательная и любящая жена и ему оставалось только подсчитывать свои успехи.

Но это был сделал любой другой, если бы его не звали Вацлавом Гавелом. Вместе с кутежами, мы впервые видим человека, борющегося за большее, чем свой успех. Кроме пьес, он написал ряд эссе и статей на различные темы. Во многих из них он использовал свою новую славу, чтобы напомнить читателям и коллегам о работах мене удачливых художников и писателей, попавших в немилость из-за своего прошлого, взглядов или просто несоответствия эпохе. Во время своего второго столкновения  с литературным истеблишментом во время съезда Союза писателей в 1965 году он напомнил своим коллегам о долгом замалчивании поэтов и писателей-модернистов Иржи Коларе, Йозефе Хиршале, Яне Гроссмане и Яне Владиславе, теоретиков Индржиха Халупецкого и Вацлаве Черном. Он также упомянул о запрете книг Владимира Голана и Йозефа Шкворецкого, а также о недопустимом забвении работ Рихарда Вейнера, Ладислава Климы и Якуба Демла. Вацлав Гавел не испугался и пошел дальше, отвергнув необходимость официального надзора за работой любых писателей: «Названием основного доклада на съезде было «Задачи литературы и работы Союза писателей», что создает впечатление, что целью Союза является дача указаний литературе. Но я верю в противоположное – литература должна направлять деятельность Союза». Это уже не было кухонной критикой, это уже было открытым бунтом.

Описывая историю художника и писателя Йозефа Чапека, брата знаменитого Карела Чапека, и иллюстратора многих любимых детских и взрослых книг, убитый нацистами в концлагере и подвергнутом посмертному забвению со стороны коммунистов, Вацлав Гавел предложил свой критерии ценности творца, которому он пытался соответствовать всю оставшуюся жизнь. Это был критерий жизни в «духовном богатстве». «Мы можем полностью понять реальную значимость Йозефа Чапека в нашей современной культурной и творческой жизни только тогда, когда мы применим экспертные критерии отдельных творческих дисциплин не только при оценке творчества, но и при оценке личности творца».

«Духовное богатство» означало поиск значения жизни «поиск полной и праведной жизни, поиск утоления экзистенциального голода разобщения и поиск искупления». Это было финальным горизонтом, которому подчинялось все остальное, включая политику. Но в отличие от большинства политиков и писателей, Гавел осознает свои ограничения в решении этого вопроса: «Возможно ли найти ответ на этот важный вопрос? До настоящего времени, поиск знаний всегда подразумевал поиск ответа, потому что человек был объектом этого вопроса. Но этот поиск обесценил этот вопрос путем нахождения своеобразного неполного ответа. Новым решением является, как ни странно, вернуть этот вопрос не путем ответа, а путем его оглашения.».

Среди многих талантов того времени, Вацлава Гавела отличала способность перевести свои театральные, критические и дискуссионные работы в какое-то подобие взаимосвязанной философской системы. Но он также понимал, что одиночный бунт не вызовет революции. Если он хотел побороть литературный истеблишмент, Коммунистическую партию и ее господствующую идеологию, то ему нужна была платформа и союзники.