?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
"Гавел: его жизнь", Михаэл Жантовский (Серебряный ветер)
dm_bondarenko
Серебряный ветер

Только в лугах я хотел бы тебя повстречать. Но увы.
День промелькнет, ты покинешь долину,
имя мое не расслышишь ты в гуле молвы,
только припомнишь мой голос молящий, глухой,
голос потока, что бьется в слезах о плотину,
голос что раньше смеялся в траве луговой…
Франя Шрамек «Плотина»

По возвращении в Прагу казалось, что Вацлав Гавел не получит не только шанса получить элитное образование, но и возможности закончить школу. Когда ему исполнилось четырнадцать, Вацлава Гавела нарекли «буржуазным элементом», недостойным даже получить аттестат о школьном образовании. Коммунисты могли называть себя атеистами, но на самом деле они верили в мстительного Бога, карающего внуков и правнуков за грехи их предков. Единственной индульгенцией для таких, как Вацлав Гавел, стало «очищение» через ручной труд и полное погружение в образ жизни и ценности рабочего класса. Неизвестно «очищала» ли работа лаборантом лаборанта в химической лаборатории в Пражской химической лаборатории, но именно там Вацлав, при помощи родителей, нашел убежище. Также лаборатория дала возможность Вацлаву продолжить свое школьное образование, но не в дневной, где бы он отравил создание детей из рабочего класса, а в вечерней школе. В рабочей школе на улице Штепанская, расположенной совсем недалеко от Люцерны, Вацлав Гавел обнаружил себя в обществе людей с неправильным социальным происхождением, у которых были не только такие же социальные проблемы, но и интересы. В Иване Хартманне, Радиме Копецком и Станде Махачеке Вацлав нашел друзей, с которыми он дискутировать без страха получить клеймо «классового урода». Они итак уже носили это клеймо. Через некоторое время сформировался неформальный дискуссионный клуб «Тридцать шесть», названный так Радимом Копецким по совпадающему году рождения всех участников. Целью клуба самообразование путем дискуссий о политике, экономике и философии. Но учитывая, что шансы членов клуба преуспеть в одной из тех дисциплин стремились к нулю, они переключились на более «традиционные» развлечения как музыка, танцы, фотография и поэзия. За два года существования клуба они успели самостоятельно издать пять выпусков «Диалога 36» и два «альманаха» под названием «Серебряный ветер», названный в честь одноименного романа Франи Шрамека о радостях юности.

Копецкий и Гавел быстро стали духовными лидерами группы. Они добились этого благодаря организационным способностям и независимому мышлению. Но в случае Вацлава Гавела также сыграло роль наличие у него места для встреч. Послевоенная квартира Гавелов была большой, комфортной и отлично расположенной, а родители Вацлава были радушными хозяевами.

Несмотря на то, что в то время Вацлав Гавел начал делать первые шаги в поэзии, но он считал себя прежде всего мыслителем. Конечно посещает искушение попытаться увидеть в том периоде зачатки его последующих философских взглядов, но это было бы бесплотным мероприятием. Даже сам Вацлав Гавел отмахивался от своих юношеских строк как от «инфантильных попыток дать всем окружающим вещам позитивное значение и смысл».

Первоначально, Вацлав Гавел был приверженцем социалистического гуманизма, следуя традициям своей семьи и началам идеалистичной философии Томаша Масарика. Он называл свой первый замах на универсальную философскую доктрину «гуманистичным оптимализмом». В центре этой концепции была «стандартная универсальная совокупность потребностей» каждого человека, предоставляемая через социальные нормы. Эта идея не сильно отличалась от идеи «социального государства», практикуемой в ряде западных стран. Также ранние теории Гавела вполне совпадали с масариковской идеей гуманизма и идеей будущего европейского единства, проповедуемой дедом Вавречковым. Как ни странно, взгляды Гавела о европейском единстве оказались пророческими. «Слушай» - Вацлав пишет 2 марта 1953 года Радиму Копецкому – «объединенная Европа уже рождается». Много ли людей, в особенности живущих за Железным занавесом, в то время придавало большое внимание подписанию соглашению об учреждении Европейского объединения угля и стали. Вацлав Гавел отвергал национал-социалистические (не путайте с нацизмом) идеи Радима Копецкого и с юности разделял идеи межгосударственного объединения.

С другой стороны, шестнадцатилетний Вацлав Гавел, был более, чем большинство его сверстников, подвержен иллюзиям и вымученным софизмам господствующей идеологии. В одном из писем Копецкому, видно влияние марксистской диалектики на него. В этом письме, Вацлав отвергает теории Радима о том, что политика коммунистов доказывает их идеологический кризис и признает теорию «базиса» и «надстройки», какую он позже раскритикует в своей речи перед Конгрессом США, и в целом поддерживает социалистический строй. Но эта поддержка была окрашена в шизофренические тона: «То, что я написал в скобках [] были слова Я-Марксиста, а не Я-Я».

Но гуманистичный оптимализм не был последним этапом в философском развитии Вацлава Гавела. Еще в юные годы, он осознавал принудительный характер социальных норм, в особенности в социалистических странах, и был сторонником свободы личного самовыражения, при условии контроля за его низменными импульсами. Рассматривая себя как диалектика, Вацлав Гавел нашел решение в маловероятном сочетании «монополистичного капитализма и марксистского коммунизма». И что еще более удивительно, Вацлав считал, что такой порядок медленно зарождает в США. Ибо в США средствами производства владело не государство или человек, а работающие на них люди. Возможно прочтение американских классиков, от Уолта Уитмена до Джона Стейнбека, породило такой взгляд на США у Вацлава Гавела, потому что он точно не мог сформировать подобные взгляды от чтения в 1952 году чехословацких газет.

Легко насмехаться над философствованием шестнадцатилетнего юноши и разглядеть ход мыслей юного Вацлава Гавела о ближнем своем и текущих событиях. Но по меркам того времени Вацлав Гавел явно не относился к радикалам. Даже Радим Копецкий, социальный дарвинист и моральный нигилист, признавал необходимость национализации крупной промышленности и социального планирования. Несмотря на это, в их разгорающихся спорах, Вацлав Гавел всегда делал упор на основную роль моральных ценностей, что позже станет одним из основных элементов своей философии.

Конечно трогательно смотреть  на эту юношескую академию, состоящую из изгоев и делающую упор на качественном споре, а не на качественном результате. В то время, как другие подобные группы искали отдушину в хулиганстве и наркотиках, они погружались в миры Фомы Аквинского, Имманиула Канта и Георга Гегеля; но все же их цели не особо отличались от целей других подобных групп. И мы можем увидеть юного Гавела как застенчивого человека, пытающегося скрыть свою неуверенность путем ношения бабочки и курения трубки. Переписка Гавела с Иржи Паукером, членом группы из Брно, и Радимом Копецким позволяют нам увидеть его как немного навязчивого, настойчивого и, по собственным словам Вацлава Гавела, немного догматичного молодого человека.

Вышеупомянутые «грехи», столь характерные для большинства интеллектуально увлекающихся юношей, позволила Вацлаву Гавел улучшить свои дискуссионные навыки, отточить его писательские навыки, что позже попортит немало крови его оппонентом и даст замечательный материал для его биографов. Почти две тысячи писем сохранилось в Библиотеке Вацлава Гавела, а также сотни и тысячи писем в других местах, позволяющие нам проследить эволюцию Вацлава Гавела от самоуверенного юного диалектика до подвергающего всего сомнению зрелого мыслителя.

«Экспансиваная чувствительность» его юности повлекла смену амбиций Вацлава Гавела. Если раньше он думал о себе как о будущем ученом и мыслителе, то теперь он сосредоточил свои усилия на поэзии. Формат поэзии позволил Вацлаву Гавелу ретушировать слишком сильные или опасные чувства, которые нельзя было прямо выразить в прозе. Также поэзия более соответствовала богемному дендизму, к которому все более и более тяготел Вацлав Гавел.

Современная чешская поэзия дала много источников вдохновения для Вацлава Гавела. Двадцатые и тридцатые были периодом расцвета поэзии в Чехословакии. Поэзия той эпохи находилась под сильным влиянием дадаизма, сюрреализма и иных международных движений, а также черпала вдохновение из работ чешских поэтов девятнадцатого века и начала двадцатого века. Много тех поэтов, но не все, были активистами довоенного левого движения и дюжины из них, чехи и евреи, были убиты нацистами; кто-то сбежал из страны до или во время войны. Франтишек Галас и Константин Библ умерли вскоре после коммунистического переворота, поглощенные монстром, которого они помогали взрастить. Но многие из тех поэтов остались в живых, пытаясь выжить в обществе, за постройку которого они так активно ратовали.

Те, кто знали Вацлава Гавела только как ироничного и эмоционально сдержанного поэта, будут удивлены осознанием, что юный Гавел-поэт тяготел к эмоционально преувеличенной поэзии, построенной на пафосе и напыщенности. Наверное, под влиянием Витезслава Незвала, отошедшего от настоящего творчества ради писания сталинских поэтических панегириков; рано умершего Иржи Волькера; Владимира Маяковского – «поэтического солдата»; или обожаемого эстетического гуманизма Уолта Уитмена, Вацлав Гавел писал о «неразрывной связи с землей, смешанной среди множества рук». В этих строках Вацлав Гавел практически прославлял коллективистскую утопию. «Поэма должна греметь как марш солдат, отправляющихся на верную смерть». Но эти слова были по большей части вызваны необходимостью принадлежать к какой-то группе, а не идейному следованию марксистской идеологии. Именно это привело к написанию тех строк, которые фыркнуть заставят даже не очень вдумчивого читателя: «Преувеличенный индивидуализм, погруженный в декадентский субъективизм и занятый только внутренними проблемами, представляет из себя больное искусство, потому что только больной человек чувствует исключительно свой внутренний мир». Эти строчки, написанные Вацлавом Гавелом в 1953 году, могли бы через тридцать лет использоваться коммунистами для обличения автора «Писем к Ольге».

Но его убеждение, что настоящий поэт должен оставаться правдивым перед самим собой и «раскрыть глаза перед своим сердцем» оставалось с ним всю жизнь, что позволило, даже в юности, отделять искусство и пропаганду. Также это помогло Вацлава Гавелу найти модели для подражания. Вырученный в очередной раз семейными связями, он преодолел свою застенчивость и попросил аудиенции у одного из Великих. Самым первым визитом стало посещение Ярослава Сейферта – лиричного поэта, давно отошедшего от юношеской любви к коммунизму в 1920х. Поэт по призванию и по полю деятельности, он редко возглавлял борьбу против несправедливости, преследования и культурного варварства, но никогда не отказывавший в поддержке просящим. Позже он отблагодарит Вацлава Гавела за юношеское обожание став его безоговорочным сторонником и моральным компасом его борьбы. Когда его наградили в 1984 году Нобелевской премией – первого в истории чешского или словацкого литератора – официальные власти проигнорировали это, потому что Ярослав Сейферт подписал Хартию 77. Даже его похороны в 1986 году были сорваны тайной полицией.

Еще большее впечатление на Вацлава Гавела произвел первый визит к великому представителю чешской поэзии Владимиру Голану. Поэт, соединявший пророческий дар с сюрреалистичными мотивами, но также автор оды солдатам Красной армии – освободительницы Праги в 1945 году. Теперь он проводил свои дни в студии в Малом Граде за написанием мистической поэзии и принимая мало посетителей. Эта встреча дала Вацлаву Гавелу первое представление, что жизнь в искусстве, и жизнь в целом, может быть продиктовано не выбором, а судьбой, что он позже, под влиянием Хайдеггера, назовет «достоверностью».

Члены клуба «Тридцать шесть» еще были молоды для покупки пива и желали найти тихое место для обсуждения и они нашли, недалеко от квартиры Гавелов, Кафе Славия – довоенное кафе, являвшееся одним из центров пражской интеллектуальной жизни и сравнимое со знаменитыми венскими и будапештскими кафе. Именно в этом кафе они впервые встретили, сначала не смея подойти познакомиться, другую группу пожилых интеллектуалов и поэтов. Они дискутировали также страстно, как и клуб «Тридцать шесть», но их работы не печатались из-за их несоответствия идеологии и их осознанного выбора. Эти люди еще были относительно молоды, но они были осколками предвоенной группы поэтов под патронажем Галаса (самый талантливый член группы Иржи Ортен погиб в автокатастрофе еще до того, как его могли бы отправить в лагерь смерти Терезин или иной концлагерь), а также Группы 42, продолжавшей подпольно печататься во время войны. Патроном круга в кафе Славия был Вацлав Черный – блестящий, но своеобразный специалист по сравнительной литературе и жесткий критик, подвергавшийся коммунистическим гонениям за свои нонконформистские социалистические взгляды. Затем роль патрона перешла к Иржи Колару – пролетарскому поэту, разочаровавшийся в злоупотреблениями словами и поэтому сменившим поэзию на коллажи и артефакты, обретшим славу в 1960е, а затем продолжившим творить в Париже. Другим членом группы был Зденек Урбанек, переводившим на чешский Джойса и Шекспира. Он был на девятнадцать лет старше Вацлава Гавела, но это не помешало ему стать близким другом и учителем Вацлава Гавела. Эта группы была альтернативным Парнасом официальному Союзу писателей, располагавшимся в трех домах от кафе. После прекращения деятельности клуба «Тридцать шесть», Вацлав Гавел полностью вошел в круг Кафе Славия: «Славия была литературным детским садом».

Не менее важно, что именно в Кафе Славия  Вацлав Гавел встретил происходившую из рабочих кругов молодую и подающую надежды актрису Ольгу Шплихалову. Она была на три года старше Вацлава и поначалу отвергала робкие ухаживания семнадцатилетнего юноши.

Обширные знакомства семьи Гавелов также позволили юному Вацлаву познакомиться со своим первым рецензентом и двумя значительными философами. Либеральный журналист и писатель Эдуард Валента ознакомился с первыми образцами поэзии Вацлава Гавела, посоветовал ему дальше писать и дал ему возможность пользоваться своей огромной библиотекой. Философ Д.Л. Фишер периодически посещал дом Гавелов. Он был популярным левоцентристским гуманистом, но недостаточно левым для коммунистических идеологов, поэтому Д.Л. Фишер быстро терял свое влияние и общественное положение. Второй философ, Йозеф Сафарик, ставший вхожим в дом Гавелов через Божену, во много отличался от Д.Л. Фишера. Йозеф Сафарик был моральным философом – самоучкой, остерегавшимся центра внимания, проводившим большую часть в неизвестности, чтобы не дать позволить повседневной реальности повлиять на его мысли. Он настолько следовал своим принципам, что раскритиковал гавелскую Хартию 77 как попытку избежать обязанностей мыслителя. Но именно Йозеф Сафарик оказал наибольшее влияние на Вацлава Гавела.

Летом 1954 года, дюжина членов клуба «Тридцать шесть» была приглашена провести лето в Гавлове родителями Вацлава Гавела. Среди обычных летних игр и развлечений, один из членов, религиозный Иржи Паукер, начал открывать свою гомосексуальность и увлекся юным Иваном Гавелом. Это привело к пожизненной дружбе между Иржи и Боженой, поскольку последняя считала своим долгом защищать молодого человека. Это лето также начало процесс ослабления связей между членами клуба. Никто не осуждал Иржи Паукера, но этот эпизод помог им осознать, что они все являлись отдельными личностями, должными пойти своим путем. Но несмотря на это между ними на всю жизнь сохранилась «безоговорочная» дружба и привязанность. Вацлав Гавел переписывался с Иржи Паукером, которого он считал своим самым близким «литературным товарищем». Копецкий и Виола Фишерова подружились с более поздним членом клуба Йозефом Тополем, позже также ставший драматургом. Когда Вацлав Гавел стал президентом, он наградил высшими государственными наградами некоторых членов клуба «Тридцать шесть» и этим нация запоздало признала вклад этих людей в интеллектуальную жизнь Чехословакии.

В 1956 году, вдохновленный словами Ярослава Сейферта на конгрессе Союза чехословацких писателей, 21-летний Гавел сделал первые шаги на поприще официальной литературы, написав в литературном журнале «Май» «Сомнения о программе», а затем выступив на семинаре для юных членов Союза писателей, проводившемся в роскошном замке Добржиш. В обоих случаях он пошел по стопам Сейферта и просил восстановить в правах опальных писателей, многие из которых проводили время в Кафе Славия. Его слова были проигнорированы.

Но не все увлечения Гавела в середине 1950х носили исключительно интеллектуальный характер. К большому неудовольствию своей матери, Вацлав полюбил ночную жизнь. Он, вместе с богемными друзьями, начал часто посещать бары и винные клубы. Одним из его новых друзей стал пижонистый член клуба «Тридцать шесть» Владимир Висек, позже более известный как писатель Теодор Вилден. Как и Владимир, Вацлав сделал себе прическу в стиле «могавк», начал носить галстук-«бабочку», ботинки-«венгерки», пестрые носки, коротковатые зауженные брюки и приталенные пиджаки. В общем, Вацлава Гавела в те времена можно было именовать «стилягой». Он также посещал уроки танцев, как неотъемлемую часть среднеклассового воспитания, и пытался там знакомиться с девушками, но первоначально безуспешно.

Последующее творчество Вацлава Гавела также радикально отличалось от его работ времен клуба «Тридцать шесть». Столкнувшись с более блестящими поэтами, Вацлав Гавел решил отойти от поэзии и философии, так как в них он был всего лишь дилетантом. Из-за семейного происхождения, для Вацлава Гавела была закрыта возможность получить высшее образование в философии и искусствоведении, но благодаря клубу «Тридцать шесть» и его самостоятельному образованию, Вацлав Гавел стал полноценным членом интеллектуальных пражских кругов и в особенности теневых, нонконформистских и богемных клубов. Всю свою последующую жизнь, чем бы он не занимался, Вацлав Гавел сохранил верность пражскому подполью.