?

Log in

No account? Create an account

Дмитрий Бондаренко


Previous Entry Share Next Entry
Статья Оливье Ассаяса о Ги Деборе (Cahiers du cinema, 1994)
dm_bondarenko
Сегодня день рождения у Оливье Ассаяса. altereos предлагал сделать январь "Месяцем Оливье Ассаяса", но первые две недели января я провел вне пределов Российской Федерации и не мог ничего писать в свой ЖЖ. Но сегодня, в честь дня рождения этого замечательного режиссера, я решил перевести и опубликовать статью Оливье Ассаяса, написанную им для известного французского кинематографического журнала Cahiers du cinema в 1994 году, посвященную памяти Ги Дебора (в 1994 году Ги Дебор покончил с собой).

Under circumstances eternal
From the depths of a shipwreck

Я никогда не думал, что буду писать подобные слова о Ги Деборе. Он всегда держался подальше от СМИ и в качестве субъекта, и в качестве объекта. И я всегда боялся, что если я напишу о том, как для моего творчества важны его мысли, его записи, его искусство, то это будет выглядеть так, как будто кто-то мне дал на это разрешение.
Но никто и ничто не давало мне разрешения.

Если, среди художников века, я ставлю Дебора наравне со Стефаном Малларме и Марселем Дюшаном и даже если – он бы ненавидел такое сравнение, - я считаю Энди Уорхола и Йозефа Бойса его двоюродными братьями. Но каким образом человек, занятый кино, современным кино, может заявить, что он освоил, понял и принял все что они сказали, хотя практически этот человек не претворял их идеи в жизнь.

И все же, после исчезновения Ги Дебора, я вижу себя в необходимости произнести несколько слов. Чтобы показать, насколько его работа была значима для меня. И я это пишу, несмотря на то, что я вращался в тех кругах, представителей которых Ги Дебор категорически не переносил.

Я принадлежу, мы принадлежим к иной эпохе, которую Ги Дебор ненавидел или, скорее всего, просто презирал. Но я не презираю свои времена, ибо никто не может выбрать эпоху рождения, но родившийся человек должен постараться извлечь самое лучшее из своей эпохи или попытаться пережить ее, приложив при этом все усилия.

Ги Дебор решил сделать работой свою собственную жизнь. Он хотел стать самостоятельным летописцем, а не ждать прихода других, которые ничего не понимают и делают неграмотные подсчеты. Он думал, что в мире больше нет настоящих историков, способных написать о самых простых историях и, в любом случае, его настоящая история имела риск не найти отражения в мире, чью стабильность Ги Дебор отчаянно хотел обрушить.

А мы?

Пишем ли мы свою историю? Разумеется, нет, но осталось несколько человек, среди художников или иных людей, достаточно самонадеянных, чтобы вообразить, что они могут написать свою историю. Но, на самом деле, было бы уже хорошо, чтобы они чувствовали, что они живут ее.

Нет, сегодня главной целью является принять текущий момент, его содержимое и его извращенное наслаждение. Самым доступным подрывным путем действий будет принять слова Дебора и попробовать восстановить историческое сознание и помнить, что несмотря на то, что эпохи проходят, они – в течение небольшого периода времени, - могут быть изменены людьми. Но подобный момент проходит очень быстро: «Мы проходим свои эпохи также стремительно, как пересекаем музей Punta della Dogana».

У каждого поколения есть в течение короткого времени власть, чтобы изменить мир, и после этого только последующие поколения смогут судить наши поступки: «Чтобы хотя бы немного оценить тот позор, который был написан или снят в определенную эпоху, ты должен иметь возможность сказать в один день, что в то время больше ничего не было и сделав это, ты можешь показать, что что-то иное, неизвестно что, было возможно. Хорошо! Это жалкое оправдание я могу отбросить своим личным примером. И как мне бы пришлось приложить совсем немного времени и усилий, чтобы сделать это, то ничто не может заставить меня отказаться от подобного удовлетворения».

Эти слова должны быть предисловием любой жизни или работы. Эти слова являются сутью конфронтации зрителя с миром. И поэтому, если мы принимаем фильмы в качестве объектов, то они должны распространяться как товары – и даже, если сегодня в музеях есть газонокосильщики  и собиратели картофеля, - мы также должны принять, что фильмы как практика должны быть выброшены из хода истории и потребляться в соответствии с законами экономики. Мы отвергаем свои времена и мы отвергаем наш единственный маленький шанс, чтобы попасть в историю нашего искусства.

Разве не это говорил Жан Эсташ, когда в одной из его сцен, давшей мне такую же дрожь, как и фильмы Дебора, когда он вложил в уста героя Жана-Пьера Лео слова из песни La chanson des Fortifs: «… но другие будут здесь, другие герои, которые пропадут, всему свое время…»

«Другие герои» - именно эти слова особенно подчеркнул герой Жана-Пьера Лео.

Что же делает наше поколение, застывшее в нарциссизме и его плодах?

Будем ли мы другими героями, были ли мы ими, упустили ли мы свой последний шанс стать ими? Или мы решили стать хорошими профессионалами, хорошими агентами воспроизводства тоски, прошлого и хороших подделок.

Повторное завоевание зрителей, потерянных из-за кризиса кино, является очень трудной работой, требующей множества элементов: хороших сценариев, современной техники и различных ухищрений рынка, стратегия которого диктуется американской киноиндустрией.

А мы надеемся остаться островом, до которого не дотянется американское влияние.

Это ли наша мыслительная парадигма?

Это ли та история, в которой мы можем участвовать?

Какой же это позор.

Когда времена требуют ума и деяний, а также поэзии в искусстве, но также можно обойтись без помощи любого искусства, так как кто-то знает как внедрить его в свою жизнь, то он открывает для себя путь к событиям, ради которых стоит жить.

Я помню, что мне было двадцать, когда Champ Libre в 1975 году переиздало выпуски Международного ситуационизма. Я открывал для себя Париж, les Halles были снесены несколько месяцев назад, и я читал Дебора, теорию ситуационизма, отчеты о конгрессах и мечтал наяву о несуществующем Париже. Но больше всего меня впечатлило объявление в первом выпуске, датированном 1958 годом:

МОЛОДЫЕ ЮНОШИ, МОЛОДЫЕ ДЕВУШКИ
обладающие небольшой склонностью к замещению и игре
Не нужно никаких особых знаний
Если вы умны и привлекательны
Вы можете стать частью Истории
С СИТУАЦИОНИСТАМИ
Не звоните. Пишите или приходите:
32 rue de la Montagne Sainte-Genevieve, Paris 5eme

Способность к замещению? Я не знаю, дало ли мое существование доказательства наличия данной черты, но я и не могу сказать, что видел множество убедительных примеров. С другой стороны, я чувствовал, что обладаю хорошими способностями к разрушению. Как мимимум, мне так казалось. И я думал, что учитывая равенство всего, что возможно что у меня есть и способность к замещению.

Но как же правильно ответить на подобное сообщение?

Куда же я должен направить свой ответ?

Уже было слишком поздно.

И даже, если я себя мучил, читая и перечитывая Ги Дебора и манифесты, я понимал, что именно мое поколение должно писать свою собственную историю и мы тормозили с этим, борясь или примыкая к левым. Меня никогда не привлекали левые из-за их любви к бюрократии и восхвалением советского и маоистского тоталитаризма.

И в конце концов, в 1976 году крипто-ситуационизм лондонской панк-сцены оживил на некоторое время бунт против общества, но через некоторое время он окончательно затих.

Но все же он длился несколько лет.

И для меня, тринадцатилетнего парня в мае 1968 года, по-прежнему запомнилось то незабываемое ощущение сильно трясущегося пьедестала.

Ощущение испуганного общества, которое было атаковано в самом неожиданном месте и не имеющая готового контрудара.

Не нужно упоминать, что современная система намного лучше защищена от подобных инцидентов.

И поэтому, пройдя через великие идеологические и социальные потрясения того мира, в котором я прожил большую часть своей юности и ранней зрелости, затем пройдя через анабиоз, вызванный фармацевтикой и масс-медиа, только мысли, искусство и проза Ги Дебора остались именно тем местом, где я ощущал прежнее смешение жизни, бунта и Истории. Только через призму работ Ги Дебора я ощущал возможность того, что симуляция накрыла мир не полностью и с помощью движения в какой-то точке мира, что-то сможет снова разжечь потухший огонь.

Я бы хотел иметь возможность написать что-то простое про Ги Дебора.

Я могу точно сказать, не обманывая своих чувств, что Ги Дебор один из первых и величайших поэтов своего века. Его замечательные Мемуары, написанные и выпущенные в 1952-1953 году и перевыпущенные в прошлом году (признак надвигающей смерти Дебора?) и не вызвавшие никакого отклика, являются вдохновляющей работой 20-летнего поэта – прямого наследника Стефана Малларме. Тоже самое можно сказать о его первом фильме без изображения - Завывания в честь де Сада (Hurlements en faveur de Sade), - но я видел только сценарий этого фильма.

«Все темно, глаза закрыты на чрезмерные бедственные проявления».
«Порядок правит и не управляет».
«Парень, еще одна минута и наступит завтра».
«Я знал. В другой эпохе я очень сожалел об этом».

«Как потерянные дети мы проживаем свои неполноценные приключения».

Если взять и случайно выбрать две страницы из Мемуаров (куски напечатанных и вырезанных предложений разбросаны по странице среди капель и чернильных пятен Асгера Джорна).

«Это игра жизни и окружения
эффект того или иного центра притяжения
Декорации и персонажи внесли прекрасный вклад к этому видению
среди проклятий, угроз, проклятий и кощунств
Скорее всего слишком рано
Прокламация, запечатленная на многих стенах Парижа, объявила о скоротечном

спектакле, состоящем из скандала, чьи двери распахнуты на всю ночь»

В «Панегирике», датированном 1989 годом, Ги Дебор написал: «Я скорее думаю, что люди бесятся из-за того, что я сделал в 1952 году».

Да, это точно.

Так как он знал, как и другой великий поэт того времени – Жан Жене, - что поэзия не может ничем иным, как объявлением войны против общества. И только те могут называть себя поэтами, которые могут обратить свою поэзию в действия. И это было сделано в рамках Дадаизма, как это показали Марсель Дюшан и Курт Швиттерс.

Но Ги Дебор пошел дальше них в рамках понятия высвобождения.

Включив в это понятие и высвобождение искусства.

Начав со своей текущей ситуации, он пришел к убеждению, что если искусство больше не может поддерживать общество  или новый порядок, не может быть зеркальным отражением общества, то искусство должно стать радикальным противовесом общества.

Именно поэзия и теория искусств привела Ги Дебора к его противостоянию с миром, к раскрытию его подлинного содержания, и используя терминологию своего времени он показал на примере своих действий стратегию своей борьбы.

Именно здесь лежит его творчество.

В его творчестве заложена абсолютная согласованность.

Все творческие идеи этого века остались на бумаге, но идеи Ги Дебора претворились в жизнь.

Нет никакого сомнения, что его поэзия будет признана. Нет никакого сомнения, что место Ги Дебора среди великих поэтов XX века останется навсегда. Нет никакого сомнения, что его идеи дадут пищу для размышления в наступающем веке, и эти идеи будут обсуждаться во Франции и во всем остальном мире.

Но я также настаиваю, цитируя Лео Ферре («Я принимаю дату»), что он был не менее значительным режиссером.

Если я мечтаю увидеть «Завывания в честь де Сада», «Критику Разделения» и «Sur le passage de quelques personnes à travers une assez courte unité de temps», то это только потому, что я читал их сценарии.

Но еще потому что Ги Дебор давал следующие описания своих изображений:
«Девочка
в лабиринте кирпичей
Полицейский фургон отъезжает

Сумерки на улице Святого Луи»
Или
«Следящая съемка в кафе. Движение прерывается видом карт: «Стороны и страсти жестокой эпохи»; «Во время движения и оканчивая на их эфемерной стороне»; «самое затягивающее ожидание»
Или
«Следящая съемка вокруг группы, сидящей на летней веранде кафе. Камера, используемая при съемках новостей, берет ближний план, когда Ги Дебор начинает разговаривать с молодой брюнеткой. Кадр идущих вместе Дебора и брюнетки. Иной кадр с видом блондинки».
«Пара целуется на улице. Юноши и девушки сидят на летней веранде кафе. Два потерянных ребенка с Сен-Жермэн-Де-Пре. Тюремный сторож на вышке. ЭКРАН ОСТАЕТСЯ ЧЕРНЫМ».

С момента выхода Œuvres cinématographiques complètes) в 1978 году, эта книга никогда не покидает меня.

Но этого недостаточно, я должен вам рассказать о потрясении, вызванном выходом в 1981 году In Girum Imus Nocte Et Consumimur Igni. Его показывали в уже более не существующем кинотеатре под названием «Квинтет».

Мне удалось его посмотреть несколько раз и каждый раз я выходил с сеанса с ощущением эйфории и потрясения.

Я никогда себя так не чувствовал, за исключением случаев, когда увидел «Деньги» и «Карманника» Брессона, «Тайного ребенка» Гарреля и после каждого просмотра «Мамочки и шлюхи».

Съемки венецианских каналов, голос Ги Дебора, отголоски голосов прошлого. «Демон оружия. Ты помнишь и этого достаточно. Никого не было достаточно для нас. Тем не менее… слава стеклянным барьерам. Мы запомним ее, нашу планету».

И затем, Марсель Ерран играет Пьера-Франсуа Ласнер, и в отрывке из «Детей рая», Арлетти говорит ему: «Но это слава Пьер-Франсуа». Он отвечает ей: «Да, это начало, но учитывая все обстоятельства, я бы предпочел литературный успех». И лица: «Иван Щеглов, Джил Волман, Робер Фонта, Жислен де Марбэ, Дебор в двадцать лет. Она, кто была величайшей красотой того года». И начинают играть первые аккорды Whispet not Арта Блейкли.

Только вспоминая об этом фильме, на мои глаза наворачиваются слезы, так как я столько раз читал сценарий, столько раз накладывал свое лицо на тот видеоряд, как и все другие, запутанные в потоке забвения.

Буду ли я когда-то знать, как показать подобное? Смогу ли я сделать подобное?

Стоит ли?

Буду ли я знать, как сказать о своих временах?

Когда я смотрел In Girum…, когда я читал и перечитывал его, эти вопросы преследовали меня, и они преследовали меня и в 30 лет, и в 20 лет.

«Здесь, зрители лишенные всего, дойдут до лишения изображений».

Он продолжает в фильме писать ужасный портрет нашего мира, пугая нас простотой отображения мира, безжалостно рубя пассивность, потребительство и наивность. И это было снято еще в 1978 году, когда еще оставалось некое противоядие, в то время, как сейчас нет никакого противостояния от еженедельного нашествия вещей, вещей взятых из так называемой культуры, программа которой нацелена на зомбирование новых зрителей.

Искусство снова стало локальным.

Искусство иногда свободно, иногда бунташно, иногда опасно, но сейчас оно нацелено на одобрение, на хорошее качество. Искусство нацелено на то, что оно было принято новой буржуазии и соответствовало его вкусам.

В In Gurum…, как и в других работах, Дебор рисует сегодняшнюю катастрофу. Но он также использует лирику, чтобы показать возможный мир, мир его юности, возможная красота жизни, любви и борьбы, которая может быть не в другом месте и эпохе, а именно здесь, на этих тротуарах, кафе и улицах, которые мы посещаем, если не засыпаем из-за добропорядочного оцепенения нашей эпохи.

Следуя по его стопам, мы мечтаем об Аурелии и Наде.

Мы мечтаем о поэзии, о бунте, имеющие отголоски и чьи призраки бродят по нашим бульварам, ночам и преследуют нас во время прогулок.

Он говорит нам, что опоздания всегда очень быстры.

Что утерянные возможности никогда не возвращаются.

Но также его мысли могут поднять дух город. А он не только говорил, но и делал и оставил свой пример.

Поэтому каждый, глядя на его историю, может убедиться, что это возможно.

Изабель Вайнгартен рассказала мне о самоубийстве Ги Дебора в одну из ночей в парижском метро, когда мы ехали между станциями Reamur и Chateau DEau.

Услышав это, что-то в моем мире разорвалось.

И я заканчивая эту заметку, я по-прежнему ощущаю этот разрыв.

И я буду еще долго чувствовать этот разрыв, а точнее всю свою жизнь.

  • 1
  • 1